Лодка проплывает над нами, невидимая, но вокруг нас свивается холодная вода, когда весла рассекают поверхность. Мы всплываем, аккуратно и медленно, хотя мои легкие вот-вот лопнут. Я выдыхаю и голодно втягиваю воздух, смаргивая воду с глаз. Дозорная лодка уплыла, и теперь я не могу вычленить среди теней жадной ночи очертания нашего яла и Амиры.
Мы плывем дальше. Когда мы почти у самой цели, над нами показывается сокол Тахи. Я вздрагиваю, поворачиваю голову, почти ожидая увидеть Таху, плывущего рядом, и смерть в его золотистых глазах. Но там всего лишь Кайн. Темные мокрые волосы виноградными лозами вьются по обе стороны острого лица. И вновь его присутствие колоссально меня утешает.
Мы добираемся к якорной цепи. Я жду, что вот-вот покажутся матросы, но никто не смотрит за борт. Лишь слабая жутковатая птичья трель нарушает тишину. Легкая песня ничуть не успокаивает нервы. Я изучаю длинную, тянущуюся от моря к кораблю цепь, проклиная свою удачу – ну кто, как не я, мог связать себя с бессильным джинном.
– Если бы у тебя было волшебство, ты мог бы перенести нас туда, – шепчу я.
Кайн приподнимает брови.
– Вот это да, какое проницательное наблюдение. Возможно, когда все закончится, ты поможешь мне его вернуть, и тогда я смогу переносить тебя туда-сюда сколько твоей душе угодно. – Кайн кладет мою руку на цепь. – Время лезть наверх, Гроза.
Я медлю. Там, в Первом городе, Кайн намекал, что волшебство потеряно навсегда, украдено и вором был тот, кто его предал. Нахла, уверена я. Была ли это очередная ложь или сейчас Кайн лишь жестоко шутит? Придется эту проблему отложить на потом. Она и вовсе перестанет быть проблемой, если я не переживу эту ночь.
Я хватаюсь за цепь, оплетаю ее ногами, сжимаю бедрами и лодыжками. Первые три рывка идут предсказуемо легко. Затем каждый становится труднее в геометрической прогрессии. Цепь скользкая, шершавая, а я и так уже изранила все руки паклей. Усложняет дело и тяжелая, набухшая от воды одежда. Где-то на полпути плечи требуют пощады, и мне приходится повиснуть, пережидая головокружение. Положение куда уж хуже. Каковы мои шансы убраться отсюда живой? Мы начали путешествие с планов, карт и расписания. А заканчиваю я как насекомое, которое пытается выбраться из ванны, не имея ни малейшего представления, что ждет меня, когда – и если – это получится.
Кайн касается моей лодыжки, подталкивает вперед. Через пару минут я добираюсь до самого верха, скрипя зубами так сильно, что они, кажется, вот-вот раскрошатся. Но я не могу просто шлепнуться на палубу и отдышаться, как бы мне этого ни хотелось. Замерев на месте, я заглядываю в щель между перекладинами гакаборта. Поскольку корабль стоит на якоре, у штурвала нет рулевого, хотя издали все же доносятся голоса. Я перебираюсь на палубу и помогаю Кайну подняться следом. Мы приседаем в ожидании, но, похоже, никто не заметил нашего прибытия. Мы крадемся мимо штурвала. Голоса звучат снизу.
Я заглядываю за край палубы и смотрю вниз, на капитанскую каюту. Несколько мужчин стоят снаружи, беседуя с тем, кого не видно. Я замечаю военного офицера в черном мундире и плаще, шляпу он держит под мышкой. По обеим сторонам от него стоят подчиненные со свитками в руках. Далее раскинулась палуба, какую я себе и представить не могла – скорее уж величественное жилище, чем корабль. Золотые фонари висят на крючках, вбитых в дерево повсюду, где их можно надежно закрепить. Перила глубокого винно-красного цвета богато украшены резьбой. Под полубаком на носу располагается каюта с окнами, забранными витражами, и такой же резной дверью. За деревянным столом посреди главной палубы сидит молодая харроулендка, облаченная в пышное лиловое платье с оборками. Она читает книгу в свете фонаря, в то время как невзрачная девушка-служанка наливает ей чай из керамического чайничка. Должно быть, женщина королевских кровей: в ее золотисто-каштановых кудрях сверкает изящная диадема, а тонкую шею обвивает жемчуг. На борту даже маленькая собачонка, которая посапывает на пышной оборчатой подушке у обутых в туфли ног хозяйки.
Женщина не единственный признак, что на корабле не просто плавают, на нем живут. Свободные уголки палубы заняты фруктовыми деревьями в горшках, растениями и цветами. Среди их листвы выводит жутковатую песню яркая оазисная птица в золотой клетке. Чуть дальше, за решеткой, драпированной прозрачными занавесками, находится комната отдыха. И я вижу только двух солдат: оба на баке, курят трубки. Больше никого, ни следа Тахи. Лишь самодовольная, беспечная роскошь.
Я мельком замечаю, как высоко над нами кружит Синан. Если Таха сейчас сливается с ним разумом, то велика вероятность, что он видит, где мы затаились. Но на самом деле нам никак не узнать ни об этом, ни о чем-либо еще. В тюрьме хоть было понятно, что происходит, когда солдаты расхаживали туда-сюда и гаркали приказы. А тут рыщет сокол и в каждом уголке корабля таятся воины – и невозможно придумать четкий план. Придется действовать на ходу и быстро.
