Некоторое время они молча измеряли шагами маленький дворик. Солнце понемногу начало пригревать, слабый ветер шевелил редкие листья, ещё державшиеся на деревьях, и трепал выбившиеся из причёсок волосы девушек. Навстречу им прошаркал нищий, сгорбленный и тяжело опирающийся на костыль. Люсиль при виде его сжала губы, точно от с трудом сдерживаемой боли, и поспешно положила в протянутую миску для подаяний несколько монет. Аврора последовала её примеру, при этом внимательнее окинув нищего взглядом. Он был совсем не стар, ясные живые глаза, густые чёрные брови и чёрная же бородка придавала выразительность его вытянутому лицу. Авроре пришло в голову, что он прекрасно может передвигаться без костыля, и его высокое худое тело вовсе не является таким скрюченным и искалеченным, как он пытается показать. Впрочем, что ей за дело до нищих и их уловок!
– Благослови вас Бог, добрая госпожа... и вас, сударыня, – нищий дрожащей кистью перекрестил их и продолжил путь, одной рукой держа миску с монетами, другой зажимая под мышкой костыль. Люсиль проследила за ним глазами, затем окинула взглядом церковь и задумчиво протянула:
– Хотела бы я тоже когда-нибудь уйти в монастырь... Жить там вдали от всех, в покое и тишине, молиться целыми днями и выполнять простую работу. Ни о чём не беспокоиться и ничего не ждать...
– Вы, такая юная – и в монастырь? – удивление Авроры не было наигранным. – Но вы ведь ещё так мало видели в жизни!
– Поверьте, я видела достаточно, – лицо Люсиль помрачнело, и сейчас она, как и прошлой ночью в отблесках огня, казалась старше своих лет. Со склонённой головой в окружении рыжих кудрей и длинным плащом, спадающим с плеч, она напомнила Авроре ангела – или кающуюся Марию Магдалину. – Но я не собираюсь уходить в монастырь прямо сейчас, – она вымученно улыбнулась. – Дядюшка ни за что меня не отпустит!
– Он очень строг, – заметила Аврора, кинув взгляд на Жюля-Антуана, который в нетерпении переминался с ноги на ногу. – Ох, не завидую я тому мужчине, который влюбится в вас и решится просить вашей руки!
– Такой мужчина уже был, и не один, – с лица Люсиль исчезла всякая тень веселья, и теперь оно казалось почти траурным. – Дядюшка всем дал от ворот поворот. Честно говоря, я не думаю, что вообще когда-нибудь выйду замуж. Дядюшка продержит меня в старых девах, а потом мне одна дорога – в монахини!
– Почему он так суров с вами? – нахмурилась Аврора.
– Он беспокоится обо мне, – пожала плечами Люсиль. – Любит меня как отец.
– А вы? Вы кого-нибудь любите? – вырвалось у Авроры, но она тут же спохватилась и быстро добавила: – Прошу прощения за бестактность. Поверьте, я умею хранить секреты, и ваша тайна, какова бы она ни была, останется тайной.
– Тайна? – внезапно Люсиль расхохоталась пугающим смехом – коротким, сухим и безжизненным, и это был точно не ангельский смех – разве что падшего ангела. – Что вы, какая у меня может быть тайна! У меня нет никаких тайн!
– Простите, – Аврора потупилась, чувствуя, что хватила через край. – Я в этом диком краю совсем забыла о правилах приличия. Простите, что вмешалась не в своё дело.
– О, что вы! – воскликнула Люсиль, глаза её засверкали, и Аврора с изумлением увидела в них слёзы. – Вы добрее многих, кого я знаю. Вы, и господин де Мармонтель, и Маргарита. Никто в Париже не был так добр и участлив со мной, не требуя ничего взамен! Но госпожа Лейтон, даже вам, с вашей чуткостью, я не могу ничего рассказать. Во-первых, это не только моя тайна, а во-вторых... вы будете презирать меня!
– Презирать вас? – Аврора недоверчиво покачала головой. – За что можно презирать такое невинное создание?
– О, вы не знаете, какая я на самом деле гадкая! – Люсиль раскраснелась от вспыхнувших в ней чувств. – Вы не знаете,
Позади раздались тяжёлые шаги, и в Авроре всколыхнулась надежда, что это капитан Леон выбрался-таки в церковь, но к ним приближался Жюль-Антуан, как всегда строгий и невозмутимый.
– Прошу простить, госпожа Лейтон, но нам пора, – его тяжёлый взгляд упал на Аврору, и та невольно поёжилась, увидев сквозивший в нём холод.
– Да-да, конечно, дядюшка, – Люсиль быстро кивнула Авроре и едва ли не бегом кинулась к дяде, взяв его под руку. Оба распрощались и ушли, оставив её стоять посреди церковного дворика, полную раздумий, сомнений и тревог.
***
Первое, что испытал Леон Лебренн, очнувшись этим утром, – невыносимую жажду и тупую ноющую боль в висках. Вслед за ними жгучей волной накатил стыд вместе с воспоминаниями о вчерашнем вечере, когда он хлебнул лишнего и едва не проткнул шпагой какого-то местного громилу – кажется, кузнеца. Тот, помнится, нелестно отозвался о Гретхен, и Леон пригрозил... а чем он, собственно, пригрозил? Заколоть кузнеца? Вырвать ему язык? Нажаловаться Бертрану?
