– Неужели вы не хотите, чтобы я вам всё рассказала? – удивилась Аврора. – Про то, кем был ваш отец, какие приключения вы пережили, кто были ваши друзья и враги?
– Не хочу, – Леон потряс головой. – Пусть всё идёт своим чередом. Если я их забыл, должно быть, на то были свои причины. Может, память вернётся ко мне во снах – со временем. А если не вернётся, то не так уж и важно то, что я забыл.
– И вам совсем не любопытно узнать, кем вы были раньше? – Аврора уставилась на него с недоумением.
– Любопытство – черта женского характера, мне оно несвойственно, – улыбнулся он. – Сейчас я здесь, с вами, у меня есть хороший друг и прекрасная возлюбленная, есть дело, которое я должен завершить, а остальное подождёт.
– Вы очень благородный человек, – Аврора ощутила, что на глазах выступили слёзы, и быстро вытерла их рукой. – Вы простили женщину, которая стёрла вам память и отняла у вас ваше прошлое, которая тайком подсматривала ваши сны...
– Полно вам, – перебил её Леон, поморщившись, – здесь нет никакой вашей вины. Я сам просил стереть себе память, а что касается снов... как вы и сказали, это не более предосудительно, чем подглядывать в щёлочку. Вы используете свой дар – оба своих дара – во благо, и на вас в любом случае меньше вины, чем на разбойнике Чёрном Жоффруа, предательнице Вивьен или убийце бедной Люсиль.
Они ещё долго разговаривали после этих внезапных признаний, и так вышло, что Аврора провела у Леона почти весь день и покинула его только ближе к вечеру. Никого это, казалось, не волновало: у Бертрана и Маргариты были свои хлопоты, Франсуа мелькал туда-сюда по коридорам, прихрамывая больше обычного и жалуясь на спину. Аврора, сославшись на плохое самочувствие, не стала спускаться к ужину и поела у себя в комнате, благо такое поведение вполне могло быть объяснено потрясением после увиденной казни. Спать она легла рано, всё ещё в растрёпанных чувствах, и от души надеялась, что ей приснится Леон, и то волшебное, что он делал с ней нынче днём. Но судьба, как обычно, жестоко посмеялась над Авророй. Она хотела просто уснуть, не заходя ни в чей сон, но на этот раз в сон пришли
Впоследствии ей часто казалось, что это произошло наяву, – настолько реальным выглядело всё происходящее. Авроре приснилось, что она проснулась посреди ночи, села на постели, сонно поморгала, потом протёрла глаза и осмотрелась, не совсем понимая, где она находится. Сообразив, что она не в Усадьбе теней, а в замке Железной Руки, она огляделась, пытаясь понять, что её разбудило. У Авроры было странное чувство, как будто её тихонько позвали по имени, причём голос был женский. Сначала она никого не увидела, но потом возле окна что-то шевельнулось, от него отделилась тень, и посреди комнаты, озарённая бледным лунным светом, закачалась Люсиль де Труа.
Аврора и во сне чётко помнила, что Люсиль мертва, и сразу поняла, что перед ней призрак. Медно-рыжие волосы девушки теперь стали синеватыми, кожа приобрела неестественно бледный оттенок, глаза казались двумя чёрными дырами на белом лице, тело не было прикрыто ничем, кроме кружевной рубашки, и Аврора стыдливо отвела глаза от просвечивающей под тонкой тканью груди Люсиль. Как ни странно, её вовсе не напугало присутствие привидения в комнате, – её охватили лишь тоска и жалость. «Люсиль, кто убил тебя?» – хотела спросить она, но губы отказались разжиматься.
Вместо Авроры заговорила сама Люсиль.
– Он всегда был очень строг со мной, – холодным неживым голосом проговорила она. – Считал, что за мной нужен глаз да глаз, потому что такие девушки, как я, часто попадают в беду. Такие красивые и легкомысленные, – добавила она, отвечая на невысказанный вопрос Авроры. – Он часто порол меня, даже за мелкие проступки вроде разлитых чернил или разбитой вазы, – не было нужды пояснять, что «он» – это суровый дядя Люсиль. – Говорил, что заботится о моей бессмертной душе, – её губы искривились, будто она сдерживала не то усмешку, не то сильнейшую боль.
Она подошла ближе, лунный свет ярче вырисовал её тонкий колышущийся силуэт, и теперь Аврора ясно видела, что сквозь фигуру Люсиль смутно видны очертания комнаты. Видела она и страшную колотую рану на груди девушки, и пятна крови на светлой ночной рубашке.
– Впервые это случилось, когда мне было шестнадцать, – всё тем же неживым голосом продолжала она. – Он, как обычно, порол меня за что-то – странно, что я уже не помню, за что! Он всегда бил меня только по ягодицам и никогда – по спине. Когда я была маленькой, он стегал меня через одежду, но когда я стала старше, он стал задирать мне юбку. И однажды он просто... не выдержал.
Аврора в ужасе прижала руку ко рту. То страшное, что она давно подозревала, но о чём боялась поделиться даже с Леоном, обходясь стыдливыми намёками, теперь само выплыло наружу, рассказанное жертвой Жюля-Антуана, – жертвой, которой она стала задолго до своего убийства.
