Дорога Токайдо полностью

Хансиро находился в зрительном зале и был так же околдован Кошечкой, как она Стрекозой. Он стоял, скрестив руки на груди, в задней части «галереи для глухих», возле «крысиных ворот», то есть главного входа в театр, под башенкой с барабаном. Свой длинный меч ронин вынул из циновки и вернул на обычное место за поясом, а зонт и железный веер держал наготове.

Ронин из Тосы уже выделил из публики семерых сидевших в разных углах зрителей, которые, судя по всему, являлись слугами Киры. Должно быть, они подкупили осведомителя в храме, а тот узнал, что Кошечка находится здесь, и предупредил их. В любом храме находились люди, готовые за известную мзду утащить даже храмовый колокол. Хансиро знал это по собственному опыту: один такой проныра разнюхал и для него, какую роль Кошечка будет играть сегодня на сцене.

У одного из слуг Киры рука болталась на перевязи. Это был, скорее всего, кто-то из незадачливых самураев, восставших со дна оврага за ночлежкой для паломников в Мисиме. Хансиро решил, что пострадавшего привели сюда для того, чтобы он опознал Кошечку, когда ее схватят.

Несмотря на приближение опасности, Хансиро не сводил глаз с гибкой и быстрой маленькой фигурки в черном. Глядя на танцующую с прутом Кошечку, он подумал, что роль бабочки, дразнящей льва, ей очень подходит: эту роль она хорошо играла и на жизненной сцене.

Барабаны зарокотали громче, звуки сямисэна стали тревожными. Маска в руках Стрекозы то взлетала, то падала — лев гнался за бабочкой, качавшейся на конце гибкого длинного прута. Аккорды делались все мощнее, застучали деревянные бруски, барабаны терзали слух. Напряжение становилось невыносимым. В этот момент оглушительно ударили трещотки, означавшие перерыв в действии. Стрекоза повернулся к зрителям спиной, отбросив ненужную маску, а Кошечка снова села на корточки и стала незаметной.

Двое других курого подошли к Стрекозе. Каждый потянул за один из шнуров, скреплявших плечевые швы его женского платья. Бледно-лиловый шелковый наряд с рисунком в виде облаков и прыгающих мартышек превратился в кусок ткани и скользнул на пол. Один из помощников актера развязал широкий пояс, который также упал к его ногам.

Под одеждой фрейлины скрывался наряд цвета крови дракона, разрисованный огромными золотыми языками пламени и серебряными зигзагами молний. Еще один помощник снял со Стрекозы парик, а двое других заменили его буйной белой гривой, концы которой легли на подмостки. Один из курого поднес Стрекозе зеркало, и актер, не уходя со сцены, за несколько мгновений изменил свой грим.

Когда Стрекоза вновь повернулся лицом к публике, перед ней возникла не маска, нет, перед ней возник ее разъяренный дух — лев. Толпа вышла из себя от восторга.

— Ты играешь так же хорошо, как твой отец! — закричали зрители. — Этого мы и ожидали!

Кошечка едва слышала эти вопли. Она и Стрекоза двигались, словно связанные туго натянутой невидимой нитью. Снова и снова танцовщица уводила бабочку из-под носа у льва. Она дразнила хищника вновь и вновь. Взбешенный лев стал трясти своей длинной гривой так, что белые пряди заметались вокруг его головы, хлеща воздух.

— Солнце мое! Свет моей жизни!.. — Зрители сходили с ума.

Когда Стрекоза загнал наконец Кошечку за кулисы, зал разразился овациями. Зрители из передних рядов швыряли под ноги знаменитости цветы, выкрикивая имя кумира. Знатные посетители с помостов-лож читали стихи в честь великого таланта.

Незаметные среди беснующейся публики слуги Киры один за другим стали подбираться к сцене. Их приседающие движения напомнили Хансиро строку из старинного стихотворения: «Стайка воробьев шумно ссорится».

Держась на расстоянии, воин из Тосы двинулся за ними. Эти семеро явно хотели напасть на Кошечку за сценой. Они просчитались: Кошечка пробыла там недолго — ей предстояло ассистировать актерам в последнем акте знаменитой эпической пьесы о братьях Сога. Касанэ, тоже переодетая мальчиком, чтобы не вызывать пересудов, подала своей госпоже полотенце. Та подняла черное покрывало и с наслаждением вытерла потное лицо. Сердце Кошечки трепыхалось, как лягушка, — от усталости и волнения.

— Ты видела своего паломника? — спросила она Касанэ.

— Да! — Глаза деревенской девушки блестели от счастья. — Он сидит возле сцены. Он снова прислал мне стихи. — Касанэ прижала руку к тому месту на талии, где за поясом лежало письмо молодого человека.

— Мы прочитаем их после спектакля.

Кошечка вернулась на сцену через ту же низкую «дверь для трусов» и опять присела на корточки возле кулис. Шум в зале уже затихал.

Во время танца толпа зрителей казалась Кошечке одним шумным пятном. Теперь, выполнив самую сложную часть своих обязанностей, беглянка могла спокойно разглядеть публику. И первым, кто бросился ей в глаза, был Хансиро.