Дорога Токайдо полностью

— Видно, мне еще не судьба покинуть этот горящий дом, — Хансиро плавным широким жестом обвел освещенную звездами округу.

Путники двинулись дальше. Касанэ снова пошла впереди маленькой процессии с фонарем в руках и если и оглядывалась, то отнюдь не из страха перед коварным врагом. Рыбачка опасалась теперь, что дух убитого ронина захочет отомстить его убийце и погонится за ним. Кошечка чуть отставала от Хансиро, но не настолько, чтобы это могло показаться признаком самоуничижения.

Ноги Хансиро двигались как чужие. Воина мучила пульсирующая тупая боль в щеке. К тому же ронин стыдился радостного чувства облегчения, которое он ощутил, поразив врага: радуются чужой смерти только заносчивые мальчишки.

Исход поединка был неясен до того момента, когда Хансиро едва сумел уклониться от резкого направленного сверху вниз косого удара меча, который разрубил бы его голову как арбуз, если бы достиг цели. Реакция Хансиро спасла его. Клинок врага лишь рассек щеку ронина из Тосы от угла левого глаза до подбородка. Почти ослепнув от брызг собственной крови, Хансиро ответил на атаку врага обманным ударом «цветочное колесо» и вонзил свой клинок в грудь наемника. Противники не скрестили мечей и десяти раз, но Хансиро показалось, что поединок продолжался целую вечность.

— Где он? — спросила Кошечка.

— Я положил его возле часовни Дзидзо и оставил для прохожих записку, чтобы священники позаботились об этих останках. Он имел при себе самурайские деньги, я отдам их в храм Ёкаити.

Хансиро не удивился, когда нашел на теле поверженного противника кошелек с деньгами и письмом: как бы ни был беден воин, он всегда носил с собой «самурайские деньги» на собственные похороны.

Записка гласила: «Если я умру, не утруждайте себя, пытаясь найти мою семью — у меня ее нет. Я буду благодарен, если с моими останками поступят так, как обычно поступают с костями незначительных людей».

Хансиро нашел еще в складке куртки врага стихотворение, начертанное твердой мужской рукой, и цилиндрическую печать из слоновой кости с гербом князя Киры. Стихотворение наемник сложил, видимо, в «Доме ракушек» перед тем, как пойти по следам Кошечки, — теперь не оставалось сомнений, что он гнался именно за ней.

Хансиро намеревался отдать листок со стихами монахам, чтобы они нанесли это трехстишье на погребальную табличку бродяги — ведь его имя теперь так и останется неизвестным.

— А мечи его вы не взяли? — спросила Кошечка.

Хансиро поворотом головы указал на спальную циновку, которую нес за плечами, давая понять, что оружие врага завернуто в нее.

— Подарю их монахам, которые возьмутся похоронить тело.

Хансиро умолк и какое-то время шел, погрузившись в свои думы, подбирая слова для вопроса, который давно не давал ему покоя.

— Моя госпожа, — сказал он наконец. — Если вы пожелаете и дальше извлекать пользу из действий вашего слуги, то должны рассказать ему как можно больше о советнике вашего покойного отца Оёси Кураносукэ.

Кошечка едва не ответила наглецу, что подробности жизни семьи Асано его не касаются. Но, поразмыслив, поняла, что Хансиро прав: для пользы дела она должна сообщить ронину из Тосы необходимые сведения, в том числе и личного характера.

— Пожалуйста, дайте мне время обдумать ответ, — попросила Кошечка, погрузившись в глубокое раздумье. Она не знала, как поступить. Оёси всю жизнь находился с ней рядом, спокойный и надежный, как скала, но о его личной жизни дочь князя Асано знала гораздо меньше, чем о жизни последнего чистильщика отхожих мест в доме ее матери. Сказать, что советник обучал молодую княжну обращению с нагинатой? Но эти занятия составляли лишь незначительную часть обязанностей Оёси.

Мудрость советника князя Асано была хорошо известна в свете, а о его второй роли Кошечка вовсе не собиралась говорить с посторонним и грубым человеком. Два десятка лет Оёси являлся посредником между князем Асано и его любимой «женой вне дома» — матерью Кошечки. По мере того как шли годы, а официальная жена князя оставалась бездетной, эта обязанность становилась все более трудной.

Кошечка не считала нужным посвящать Хансиро в то, что именно Оёси сопровождал вторую семью князя в поездках на храмовые праздники, когда отец маленькой Кинумэ вершил свои официальные дела. Именно Оёси, а не князь Асано стоял рядом с Кошечкой на церемонии занесения ее имени в храмовые списки. И чаще всего именно Оёси на ежегодных праздниках Небесной ткачихи брал маленькую княжну Асано на руки и бережно поддерживал девочку, когда она привязывала к ветвям вишни в своем саду яркие шелковые нити и лучшие образчики своей каллиграфии.