Дорога Токайдо полностью

Старая Кувшинная Рожа заглянула в бочку, сдавленно вскрикнула и зажала ладонями накрашенный рот, а потом испуганно завертела головой. Она пыталась придумать, как скрыть смерть чиновника от властей, и знала, что скрыть ее не удастся. Не говоря больше ни слова, Хансиро направился к выходу. Хозяйка дома терпимости дала ему список постоянных гостей Кошечки. С них он и начнет.

Кувшинная Рожа засеменила за ним:

— Найдите ее раньше, чем она обеспокоит князя Киру. Я увеличу вашу плату.

«А свои затраты ты поставишь в счет княжне Асано», — подумал Хансиро.

Едва он появился на заднем крыльце заведения, носильщик сандалий «Благоуханного лотоса» выбежал из-за угла здания. Хотя должность этого человека была низкой, он исполнял свою работу мастерски. Потрепанные и грязные сандалии Хансиро слуга нес без малейших признаков отвращения. Хансиро невозмутимо стоял на крыльце, пока слуга завязывал соломенные шнуры поверх его потертых таби. Потом маленький человечек несколько раз поклонился и исчез.

Широкие карнизы «Благоуханного лотоса» и соседнего публичного дома почти касались друг друга и создавали мрак в проходе под ними. Хансиро глядел на пятна света вдали — там бурлила жизнь улицы Ёсивары — и чувствовал, как все его существо заполняют знакомые ощущения. Хансиро всегда был насторожен и готов к действию, но когда он пускался в погоню, в нем просыпалось что-то хищное. Словно обитающий в его теле опасный зверь поднимался, потягивался, зевал, обнажая белоснежные клыки, облизывал их розовым языком, а потом начинал ловить запахи в налетающем порывами ветерке, глухо взрыкивая от голода. Хансиро даже уловил отголосок этого рыка где-то в глубине горла.

Когда Хансиро было двадцать пять лет, он попал в число самураев без господина, которых называли ронинами. (Слово ронин, если говорить упрощенно, означает «плывущий по течению в жизненном море».) С того времени вот уже пятнадцать лет он зарабатывал себе средства к существованию, ведя опасную жизнь среди людей, чьи занятия были странны, а результаты их в той или иной степени эфемерны. Профессиональные игроки, сводники, владельцы «пьяных бань», хозяйки домов терпимости, куртизанки, проститутки и уличные артисты — вот тот срез общества, с которым имел дело Хансиро.

Хансиро специализировался на розыске потерянного — людей, ценностей, чести. В Ёсиваре исчезало со своих мест многое, так что он никогда не сидел без работы. Хансиро редко имел достаточно денег, чтобы посещать «дома выбора» как гость, но тем не менее был в веселом квартале своим человеком.

Из «Благоуханного лотоса» Хансиро направился к Большим воротам, где надеялся получить вместе со своим мечом и кое-какие сведения. Подручный Сороконожки оказался достаточно умен, чтобы навязывать господину свои услуги. Он лишь непрерывно кланялся, пока Сороконожка лично принимал номерок и ходил за оружием своего товарища в привратный домик.

Хотя старинный меч работы мастера Канэсады сейчас находился в ножнах, Сороконожка нес его на шелковом платке. Передавая оружие Хансиро, он согнулся над клинком в низком поклоне. Этот поклон относился больше к тонкому изогнутому лезвию из серебристо-синей стали, чем к его нынешнему владельцу: люди смертны и уходят из этого мира, чтобы вернуться в новом обличье, а дух такого меча, как этот, живет вечно.

Свободным концом платка Сороконожка с любовью протер круглые перламутровые вставки в форме лошадиных подков, украшавшие лакированную, всю в медно-красных и золотистых пятнах поверхность ножен. Изображения ворон на овальной медной пластине, защищавшей рукоять, обозначали школу боевого искусства «Новая тень».

— Современные мечи не могут сравниться с теми, что делали мастера в годы Кото, — вздохнул Сороконожка.

Хансиро только промычал что-то себе под нос: он знал, что любопытство Сороконожки само проделает за него основную часть работы. Главный сторож веселого квартала получил свое прозвище еще в молодости — в те годы он наносил удары обоими мечами так быстро и перемещался вокруг противника с такой скоростью, что казалось, у него множество рук и ног. Как и Хансиро, старый привратник был ронином. Уже сорок пять лет прошло с тех пор, как его господин погиб в постели знаменитого актера театра кабуки во время великого «Пожара из-за длинных рукавов». Эта смерть являлась постыдной, но не оттого, что князь умер, втыкая свой «предмет» между «половинками арбуза» другого мужчины, — стыд был в том, что он умер не в бою, а в постели. Трагический случай вызвал к жизни множество озорных стихов о пламени княжеской страсти.