Дорога Токайдо полностью

Припомнив, что случилось потом, Хансиро не совладал с собой и действительно усмехнулся. «Подходи ко мне любым способом», — сказал сэнсэй и встал перед юным нахалом с пустыми руками. Хансиро с криком кинулся на врага — и почувствовал толчок в грудь, по не увидел удара. Зубы юноши лязгнули, дыхание пресеклось. Пол из твердого дерева взлетел вверх и ударил его по спине, боевой меч скользнул по доскам и отлетел в дальний угол зала для упражнений.

Сэнсэй стоял недвижно и смотрел на посрамленного мальчишку добродушно, без всякого следа веселья или торжества. «Попробуй еще раз».

И Хансиро попробовал. Он пробовал весь день и закончил только тогда, когда в тренировочном зале стало темно от вечерних теней. Он так вымотался, что едва смог подняться с пола, а сэнсэй выглядел таким же свежим, как и в начале схватки. «Вот так, — сказал он. — Путь воина — это путь разума, а не тела».

Хансиро помнил этот день во всех подробностях. Когда молодой самурай ушел из школы, лил дождь, а он даже не мог открыть зонт — так болели его руки. Но уже до рассвета Хансиро снова пришел к воротам школы, чтобы подмести двор и вымыть пол в зале. Он учился у сэнсэя девять лет и после этого мог биться, меняя противников, если понадобится, несколько дней подряд.

Пять лет назад он даже не вспотел бы после такой стычки. Хансиро вспомнил старинное стихотворение, которое так мало значило для него совсем недавно:

«Меня нет дома!» И Хансиро напевал про себя старинную застольную песню, когда шел по столице к дороге Токайдо, Великому пути к Западному морю.

Ветер, который поднимали икры Гадюки, бежавшего от Кавасаки на запад, в сторону предгорий, доносил до трясущейся в каго Кошечки обрывки его песен:

Кошечка сидела в каго, скрестив ноги и вцепившись в ремень, свисавший с пересекавшего крышу шатких носилок шеста. Она много раз ездила в паланкинах, но никогда — с такими неудобствами. Беглянка весила так мало, что Гадюке и его напарнику Хиямеси-но Дзимбэю, по прозвищу Холодный Рис, каго казался почти пустым.

Гадюка и Холодный Рис орали во все горло деревенские песенки, употребляя такие словечки, каких Кошечка и не слыхивала от слуг в своем родном доме.

Паланкин матери Кошечки тоже был плетеным, но объемом превосходил каго в три раза, а внутри его на отполированной до блеска деревянной подставке лежали шелковые подушки. Сейчас же Кошечка ютилась на грязной соломенной циновке, полной блох, а порошок против этих гнусных насекомых находился в ее деревянном сундучке, привязанном к опорному шесту.

Это были горные носилки, предельно облегченные для того, чтобы их можно было нести по крутым склонам. Они представляли собой большую круглую корзину, подвешенную к опорному шесту на треугольных плетеных креплениях. Крышей каго служила плоская прямоугольная циновка. Все это сооружение ритмично скрипело и похрустывало при каждом ударе босых ног Гадюки о землю.

Посох Кошечки был уложен вдоль шеста и привязан к нему, его железные кольца громко звенели.

Каждый раз, когда Кошечка подскакивала от толчка, ее внутренности вскидывались к горлу беглянки и медленно опадали. Ей казалось, что Гадюка и его напарник уже много часов несут ее на запад, к линии зеленовато-синих холмов. Сейчас они двигались по насыпной тропе через коричневые рисовые поля, окаймлявшие южный край широкой равнины Мусаси. Кошечка поглядывала в узкую щель окошечка на крестьян, молотивших рис или отмерявших его под наблюдением правительственных сборщиков. Маленькие крестьянские лачуги проносились мимо нее. Они все выглядели одинаково — полуразвалившиеся строения с крошечными садиками на насыпных площадках, окруженных коричневыми щетинистыми полями и оросительными каналами. Женщины, сидя в цветниках под окнами хижин, пряли или вертели маленькие крупорушки, очищая рис.

Мусаси в своей книге «Ветер» предупреждал, что от любого жизненного пути отходят боковые тропы. «И если тот, кто идет по верному пути, отклонится от него совсем немного, — писал он, — то это отклонение позже неминуемо станет большим».

Отклонение Кошечки от цели действительно становилось большим. Она уже была готова окликнуть Гадюку и приказать ему остановиться, но тут носилки свернули на крутую тропу, глубоко прорезавшую склон высокого холма. Передний край носилок резко задрался, отбросив Кошечку на тонкую заднюю стенку корзины.