14 июня состоялось экстренное заседание городской думы. Вопросы были наиострейшие. Военный госпиталь, прежде принимавший городских больных, теперь отказал в их размещении и лечении, поэтому требовалось немедленно подыскать помещение под больницу. Решили использовать пустующий тифозный лазарет, разумеется, как следует продезинфицировав его. Управлению водного транспорта дали указание блиндировать пароходы железными листами, чтобы защититься от пуль и снарядов, которые могут прилететь с китайской стороны; вооружить их лёгкими пушками, экипажи укомплектовать боевыми дружинами, поскольку пароходы должны были курсировать между пограничными постами в целях охраны берегов Амура. Заведывание охраной на реке военный губернатор возложил на пограничного комиссара на правах полкового командира.
В общем, всё необходимое в создавшихся условиях было сделано, но беспокойство на душе у губернатора не только не ослабевало, но и с каждым днём усиливалось.
После появления сообщений о зверствах боксёров Константин Николаевич приказал, прежде чем публиковать новости, показывать телеграммы ему, ибо понимал, что журналисты склонны перевирать и преувеличивать опасности, а для распространения нежелательных слухов много ли надо, они и так в переизбытке. Однако информация о «Варфоломеевской ночи» в Пекине оказалась правдой и ввергла его в столь глубокое уныние, что он заперся в кабинете и за вечер осушил бутылку коньяка «Курвуазье», чего не случалось со времён службы в Малороссийском полку. Вместе с коньяком к унынию добавилось предчувствие надвигающейся катастрофы от известий о разрушении боксёрами железнодорожных путей, построек и эвакуации русских из зоны отчуждения КВЖД. Появились мысли об опасности, нависающей над всей Амурской областью: губернатор, разумеется, знал, что Китай считает Приамурье оккупированным Россией и только ждёт удобного случая, чтобы вернуть свои земли под крыло Поднебесной. А тут такой подарок судьбы – восстание народа! Да не просто восстание против власти – неважно, местной или центральной, – а против иностранного засилья, что пахнет народной войной. Как это было в России, когда поляки захватили Кремль и хотели посадить царём своего королевича. Мечтали восстановить Великую Речь Посполитую, Россию подмять под себя. Насмотрелся он на этих поляков, будучи начальником штаба Брест-Литовской крепости. Слабы, чтобы Россией командовать: гонору много, а ума – увы!
Генерал пил рюмку за рюмкой и не чувствовал градуса изысканного напитка. Может быть оттого, что вкупе с губернаторской озабоченностью навалилась самая что ни на есть обывательская тоска по детям, по жене, по её ласковой внимательности к его государственным делам, а главное – к его мужскому настроению. Семью он еще в мае, как только появились тревожные новости из Китая, отправил в Петербург и теперь вечерами маялся от одиночества. Ему всё время казалось, что стоит чуть громче позвать: «Ленуся, подойди на минутку», – и жена тут же вплывёт в кабинет в своём любимом шёлковом халате, расшитом райскими птицами, полновато-уютная и бесконечно желанная даже в его пятьдесят пять лет.
Однако дом по вечерам был пуст. Если, конечно, не считать дежурного на телеграфе офицера и прислуги – кухарки Агафьи и камердинера Чжана. Агафья и Чжан – славные люди, но что толку от их славности, когда сердце изнывает от тоски? И вот ведь интересно: прежние разлуки с семьёй – а их было немало по служебным необходимостям – никогда не вызывали ничего подобного. И Лена, уезжая, так странно посмотрела, будто в последний раз. Он тогда не придал значения её взгляду, а сейчас, вызванный в памяти, тот словно пронзил его насквозь.
Нет, хватит! Этот коньяк, вместо того чтобы успокоить, разбередил душу.
27 июня пришёл по телеграфу шифрованный приказ генерал-губернатора Гродекова об отправке к устью Сунгари войск, скопившихся в Благовещенске в результате мобилизации. Он вызвал у Константина Николаевича двоякое чувство.
С одной стороны – облегчение: наконец-то город избавится от огромной нагрузки – не только продовольственной, но и психологической, поскольку праздношатающиеся по городу толпы людей, хоть и безоружных, но тем не менее военных, напрягали полицию, предпринимателей, купцов и просто обывателей. Они ежедневно, если не сказать ежечасно, устраивали драки с работающими во многих домах, мастерских, магазинах, лавках, трактирах и тому подобных заведениях маньчжурами и китайцами. Били без различия – все были на одно лицо, и оно было лицом врага.
