Ни одно великое дело на свете нельзя сделать без трех вещей — любви, веры и таланта. Большевики — талантливые, а если говорить об их вождях, — гениальные люди. И у них есть любовь к людям и вера в коммунизм. А у Базарова есть только талант и, по словам Павла Петровича, сатанинская гордость. Любовь и вера ему неведомы. Даже к науке он относится скептически и, как говорит Писарев, никогда не сделается ее жрецом, не возведет науку в кумир.
Поэтому еще раз говорю: фигура Базарова слишком сложна и противоречива и требует, как и вся русская классическая литература, глубокого анализа и осмысления, а не поверхностного заучивания. Ты понял меня, Топчин?". — "Да". — "Прекрасно. Вопросы у кого-нибудь есть?".
О прищепке она не сказала больше ни слова, но по окончании урока унесла ее с собой. Толика тут же тесным кольцом, как рыбешки — утопленника, окружили взбудораженные одноклассники. "Я же говорил, говорил, что не надо…", — горестно бубнил Венька, теребя себя за мочку уха и пытаясь сложить из нее что-то вроде вареника. Перс, держа дипломат под мышкой, смотрел на Тэтэ изучающим взглядом, полным интереса и удивления, словно врач, столкнувшийся с неизвестной ему доселе патологией.
"Слышь, блаженный, а ведь ты по самые ноздри вляпался, — сказал он, наконец. — Из комсомола за это могут попереть". — "Не твоя забота, за собой смотри", — вызывающе парировал Толик, глядя на Нику, которая складывала книги и тетради в чемоданчик. "Да я-то смотрю… Зачем ты это сделал?". — "Чтоб ты спросил". — "Ну я спросил". — "Ну я ответил". Ника, о чем-то весело болтая с Ленкой Ворожеиной, вышла из кабинета. На Толика она даже не оглянулась.
Иллюзий относительно неминуемого возмездия за свою несостоявшуюся авантюру Толик не питал. Он знал, что возмездие будет и будет оно скорым и безжалостным. Иначе и произойти не могло: и менее дерзновенные проказы в лучшей школе города никогда никому еще с рук не сходили. Спокойная же реакция на поступок Тэтэ нечеловечески хладнокровной Тамары лишь усиливала изводящее душу ощущение надвигающейся расплаты. Было в этом спокойствии, в этом демонстративном нежелании тратить время на уроке на глупую прищепку и ее схваченного за руку хозяина что-то зловещее. Так кошка продолжает мирно пить молоко из миски, вылизывает себе шерсть, точит коготки и не торопится приняться за бьющуюся в агонии беспомощную мышь, прижатую стальной пружиной возмездия к шершавой плахе. Кошка знает, что мышь никуда не денется. Зачем же, спрашивается, спешить отрывать ей голову, когда можно спокойно дождаться, когда придет хозяин и вытряхнет улов из мышеловки на пол перед твоим холодным розовым носом? Толику некуда было деваться, а Тамаре — незачем спешить.
Ощущение безысходности и предчувствие готовящегося заклания усилились, когда в конце учебного дня в кабинет заглянула Тася и объявила, что завтра на большой перемене состоится общешкольная линейка. "Это меня линчевать будут", — шепнул Толик Веньке, испытывая мерзкие ощущения в паху и ниже. "Думаешь, из-за тебя?.. — на белого трясущегося Веньку было жалко смотреть. — Может, другое чего?..". — "Полагаешь, у директрисы есть вопросы поважнее, чем ученик, пытавшийся задрать юбку преподавателю? Нет, Венька, я всеми фибрами своей задницы чувствую, что вече из-за меня созывают. Но ты не бойся: сказал же я, что тебя не сдам, значит, не сдам. Так что, не дрейфь, держи хвост пистолетом. И не только хвост". — "Да ладно тебе… Сам-то как выкручиваться будешь?". — "А хрен его знает, товарищ майор: собака след не берет, и вообще территория не наша… Короче, пока ничего в голову не лезет. Но время у меня еще есть, ночь впереди длинная, покалякать о делах моих скорбных, правда, не с кем, поэтому придется самому кумекать. Что-нибудь удумаю".
