Вторично рваться в бой на следующем же занятии Тэтэ поостерегся, чтобы Тамара не заподозрила неладное. Нужно было выдержать небольшую паузу. Или дождаться, когда литераторша сама его вызовет. Следовательно, приходилось постоянно быть в состоянии полной готовности и в то же время — томительной неопределенности, как солдатам на передовой в часы затишья или мирным гражданам, ожидающим повестки в суд. Одуревая от зевоты и чувствуя, как решимость и кураж постепенно покидают его, Толик уныло штудировал хрестоматию по литературе, чьи страницы были озарены всполохами искрометного творчества поэтов сатирического журнала XIX века "Искра" и "Грозой" Островского. Себя он в этот момент ощущал еврейским мальчиком из анекдота: "Вымой шею, к нам приедет тетя! — А если тетя не приедет, я, как дурак, буду ходить с вымытой шеей?!". Неизвестно, когда Тамара, наконец, соизволит вызвать Толика к доске, но в ожидании этого события ему, как дураку, придется всякий раз ходить на урок с выученным домашним заданием!..
На самом деле Толик очень любил читать. Научившись чтению в шесть лет, он с восторгом и замиранием сердца ухнул с головой в бездонный бумажный океан, избавив родителей от необходимости просиживать перед сном у его постели с книгой в руках. К исходу третьего класса он всепоглощающим смерчем прошелся по русским народным сказкам и сборникам Божены Немцовой, хижине дяди Тома и Изумрудному городу, острову сокровищ и острову Робинзона Крузо, сочинениям Андерсена, Гофмана, Гауфа, сумрачных братьев Гримм, Чапека, Евгения Пермяка, Виталия Бианки, Владислава Крапивина, Аркадия Гайдара, Павла Бажова, Бориса Полевого, Бориса Житкова и Бориса же, но Заходера (видать, Борис — самое подходящее имя для писателя), до дыр и потускневших корешков зачитал Карлсона, Винни Пуха, Незнайку, Маугли, Алису, Чиполлино, Мумми Троллей, Чебурашку, гарантийных человечков, Братца Лиса и Братца Кролика, Гулливера, Тома Сойера и Гекльберри Финна, старика Хоттабыча, Питера Пэна, Нильса и диких гусей, Муфту, Полботинка, Моховую Бороду и "Денискины рассказы". Взялся, было, и за "Тысячу и одну ночь", однако мать изъяла у него эту книгу и куда-то спрятала со словами: "Прочитаешь, когда подрастешь". Отыскав книгу в комнате у родителей, Толик тайно прочитал ее уже на следующий год, после чего никак не мог понять, почему Мухаммед Али назвал сестру везиря "жемчужиной несверленой", пока во дворе пацаны постарше не объяснили ему глубинного смысла этого понятия.
Книги наравне с футболом стали его главной любовью. Расшатав и вытащив из тесного книжного ряда на полке очередной "кирпичик" в лакированном переплете, он испытывал настоящее счастье и блаженный покой. Реальный мир со всеми его предметами и звуками в такие минуты терял свои контуры и очертания, распадался на атомы и без остатка растворялся в пространствах и измерениях новой реальности, выпорхнувшей из раскрытой книги и обволакивавшей юного читателя, заполняя собой все вокруг. Нередко мать с боем отнимала у Толика книгу, заставляя сесть его за уроки, или аккуратно вытаскивала томик из-под руки заснувшего сына и выключала бра над его кроватью.
Повзрослев и покончив с "мелюзговым" чтивом, в средних классах он изголодавшимся книжным червем алчно набросился на более изысканные яства из меню под названием "Золотой фонд детской и юношеской литературы", главным деликатесом среди которых были романы господина Дюма-отца. Опустошая домашние книжные шкафы и стеллажи занимавшей двухэтажный дом на соседней улице детской библиотеки, он, не теряя аппетита, заглатывал Конан Дойла, Фенимора Купера, Жюля Верна, Луи Буссенара, Вальтера Скотта, Гюго, Джованьоли, Войнич, Ремарка, мускулистую, задиристую и неунывающую, как и ее пропахшие табаком и виски персонажи, классику Джека Лондона и О’Генри, жизнеописания капитана Блада и капитана Фракасса, фантастику Уэллса, Беляева, Ефремова, Алексея Толстого, Казанцева, Рэя Бредбери и Кира Булычева, млея от сладостной жути, читал на ночь глядя — специально, для более сильного эффекта — "Всадника без головы".
