Ход пускает стрелу. В момент выстрела вражеский маг замечает ее неестественную скорость, и теряет контроль над мечами, пытаясь за оставшиеся доли секунды уплотнить щит до максимума. Бесполезно - стрела Хода словно вообще не замечает магической преграды, пробивает мага насквозь и, пролетев еще пятьдесят локтей, разлетается в щепки столкнувшись с внутренним куполом выпустившего ее хозяина.
Произошедшее меняет весь окружающий мир нападавших, за секунду они превращаются из охотников вышедших на очередной промысел, по сути - рутину, в животных, на которых начали охоту. Лишь гневный окрик темноволосого главаря не позволяет им разбежаться: неприятель уже слишком близко, чтобы показывать ему спины.
В этот момент Ход ощущает, как по его спине начинают бегать мурашки, но это не страх, а что-то похожее на эйфорию. Он кожей чувствует мощь и силу двоих идущих рядом с ним: один закаленный профессионал, для которого каждый бой это как картина для художника: в ней выверен каждый мазок его кисти и каждая, должна быть лучше предыдущей - в этом смысл его жизни. Второй - бездумная машина для убийств, впитавшая большую часть опыта первого художника, но не мастерства. Откуда-то из глубин начинает подниматься волна гнева: перед его глазами встают тела женщин и мужчин, которых пытали изверги, решившие, что также могут замучить его Миранду, Велинду, Лику, Старого, доктора и других доверившихся ему людей.
"Смерть палачам женщин!!!" - это кричит уже не он, а кто-то другой.
Крик Хода, произнесенный на незнакомом здесь языке, объединяет его, Руфима и "куклу" с людьми Буры в один организм.
Перед Ходом оказывается черноволосый. Его меч рассекает воздух, грозя отрубить плечо мага, но вязнет в небольшом воздушном щите, что невидимой стеной прикрывает левую часть туловища Хода. Одновременно маг протыкает своим мечом грудь неудачника.
Мастер Руфим пропускает меч одного из разбойников над собой, левой рукой, вгоняя открывшемуся врагу свой тонкий клинок в одному ему известную точку на животе, одновременно правой парируя удар второго противника. Еще доля секунды и скрещенные мечи, повинуясь воле мастера, идут немного вверх и вбок, а освободившийся от плоти первого разбойника клинок, протыкает бедро второго.
"Кукла", не мудрствуя лукаво, бьет мечом первого попавшегося. Противник пытается парировать удар. Но что может обычный меч против двуручника, разогнанного до скорости вдвое большей, чем одноручник? Оружие врага вырывается из рук хозяина, попутно отсекая ему часть плоти на руке. Одновременно вторым мечом "бревно" протыкает туловище противника, рассекая ребра с самого боку, там, где нет жизненно важных органов. "Бревно" знает куда ударить, чтобы убить наверняка, но вот искусству только ранить его не учили, так что он вынужден действовать по наитию.
Все это происходит за две первых секунды боя. Противник лишается сразу четверых. Остаются семь. За последующие несколько секунд мастер Руфим выводит еще двоих из строя, а "кукла" нанизывает еще одного. Из четверых оставшихся двое вязнут в безнадежном бое с Бурой и его людьми, а двое оставшихся пытаются бежать. Руфим разочарованно оглядывается: ему нужно еще столько же, чтобы только начать входить во вкус.
Ход
Больше всего меня беспокоит отсутствие антибиотика. Любые планы могут пойти насмарку от какой-нибудь случайности. Большинство здесь привыкло жить с такими рисками: ведь даже самые лучшие лекари не всесильны. Я говорю "большинство", потому что, как и в моем мире, элита здесь не привыкла отдавать свои жизни и жизни тех, кто им дорог на волю слепого провидения. Дело в том, что местная медицина здесь все-таки располагает оружием последнего боя со всеми болезнями сразу. Это универсальный антибиотик настолько широкого спектра действия, что местная цивилизация не знала болезней, которые бы не вставали перед ним на колени. Растение, цветущее раз в несколько лет, выращиваемое годами под присмотром избранных, в особых условиях, где малейшее отклонение микроклимата грозило гибелью этому маленькому кустику. Именно его цветки, пройдя через десятки неведомых процедур, известных лишь нескольким посвященным, в конечном счете, превращались в кристаллический порошок, способный переливаться всеми цветами радуги в лучах местного солнца. "Исмея" - произносили губы обреченных больных - предел их жизненных мечтаний.