Вид самоубийцы был ужасен. Вся стена над изголовьем кровати в белом, сером и красном… Жена лишилась чувств – навсегда. Нет, назавтра она очнулась, но это была уже не Лида, а какое-то иное существо с застывшим взглядом. Доктора сказали, это называется «синдром улитки». От чрезмерного потрясения сознание словно прячется в скорлупу. Если в течение двух недель не произойдет ремиссии, процесс станет необратимым.
Ремиссии не произошло. Лида не вернулась и уже не вернется. Да и куда, ради чего? Она жила в лечебнице, в комнате, где никогда не раздвигали штор, потому что больная начинала жалобно кричать. То сидела в кресле, глядя на тусклую лампу. То лежала на кровати, в темноте. Все узы, связывавшие Лидию Львовну с миром, разорвались.
У Воронцова одна оставалась: служение. На этой тонкой нитке он только и удерживался.
«Неправда! – сказал Эжен своему отражению. – Еще есть Ада. И я найду ее!».
Эта мысль оживила его. Он зашагал быстрей, отстукивая тростью по затоптанному грязному снегу. Дворники еще не успели убрать его после утренней метели.
Неделю назад Евгений Николаевич ехал на омнибусе по Невскому, рассеянно глядя в окно, и вдруг, на мосту через Екатерининский канал, увидел дочь. Она была очень странно одета – в полушубке и шерстяном платке, будто не барышня, а мещанка. Рядом какой-то молодой человек в потрепанной студенческой шинели, с непокрытой головой. Они стояли у перил и о чем-то сосредоточенно разговаривали. Эжен покачнулся, схватился за поручень. Потер глаза – не наваждение ли, от постоянных мыслей о дочери. Когда открыл, Ады было уже не видно, ее заслонила толпа. Закричал кондуктору, чтобы остановили, но это не полагалось, а когда выскочил на остановке и добежал обратно, было поздно. Ада – если то была она – исчезла.
Скорее всего, конечно, привиделось. Умом Воронцов это понимал. В Татьянин день, выступая в университете перед студенческой аудиторией, он вдруг отчетливо увидел в зале среди молодых лиц сына Вику и не мог говорить, сжалось горло. Но сердце хотело верить, что на мосту была Ада.
Эжен повернул на Инженерную. Ноги сами несли его к тому месту, где он видел – да, да, видел! – Ариадну.
Вдруг, на площади перед Михайловским дворцом, идущий впереди прохожий обернулся, внимательно глядя позади себя прищуренными глазами. Евгений Николаевич чуть не вскрикнул, узнав молодого человека, который разговаривал с Адой. Нынче он был в черном пальто и надвинутой на лоб шапке, с длинным белым шарфом через плечо, под мышкой держал какой-то сверток.
Чудо, произошло настоящее чудо! В миллионном городе второй раз столкнуться с одним и тем же человеком!
Первое движение было окликнуть, остановить, но Воронцов одумался. Очень возможно, что это не такое уж чудо. Просто незнакомец живет где-то поблизости. Что если и Ада там? Тогда, на мосту, она смотрела на своего спутника особенным образом. Что-то такое в этой паре было, будто они отгорожены от всего остального мира.
Быть может, это ее избранник, мысленно произнес Эжен старомодное слово, которое теперь, кажется, совершенно вышло из употребления. Передовые девушки, с которыми ему доводилось иметь дело по общественным делам, – курсистки, телеграфистки, стенографистки – запросто и даже с бравадой употребляли слово «любовник».
Пускай любовник, только бы привел к Аде. Евгений Николаевич заранее проникся симпатией к молодому человеку. Такое серьезное, даже суровое лицо, статная фигура, красивые черные брови вразлет, орлиный нос. Сразу видно, что личность.
Несказанно волнуясь, Воронцов пристроился позади. Но пришлось отстать подальше – незнакомец все время оборачивался, будто чуял слежку. Хорошо, что свисающий на спину белый шарф был виден издалека.
Вот незнакомец дошел до Екатерининского канала, повернул направо и вдруг остановился у самого парапета. Кажется, кого-то ждет? Неужто Аду?
Евгению Николаевичу стало жарко. Он отступил к стене ближайшего дома и замер.
Время было оживленное, третий час пополудни. По набережной в обе стороны шли люди. Некоторые тоже стояли, беседуя. От Воронцова до предположительного Адиного избранника было саженей пятнадцать, к тому же молодой человек больше не оглядывался, а смотрел только влево. Тот – нет,
Люди заоборачивались. По набережной приближался кортеж: карета в окружении шести верховых, за нею двое саней. Государь, подумал Евгений Николаевич. Должно быть, едет в Зимний.
Прохожие снимали шапки, кланялись. Впрочем, не все. Воронцов, например, раболепствовать не собирался. Адин знакомец тоже не обнажил голову, а сделал быстрый шаг по направлению к мостовой, но поскользнулся на льду и чуть не выронил свой сверток.
Покачивающаяся на рессорах карета с гербами проехала мимо. За стеклом мелькнул монетный профиль самодержца.
Вот ведь странно, подумал Евгений Николаевич. Если бы я увидел в экипаже знакомого, непременно приподнял бы шапку. С государем я знаком, но проявлять вежливость в данной ситуации считаю неуместным. Где же проходит граница между учтивостью и приниженн…
