Додумать мысль он не успел. Справа – там, куда проехал кортеж – полыхнула яркая вспышка, взметнулся дым. От гулкого грохота заложило уши. Воздушная волна впечатала Эжена в стену. Не веря своим глазам, он увидел, как вверх беззвучно взлетают какие-то куски и клочья, снежные комья. В следующий миг слух вернулся. Раздавалось истошное ржание, женский визг, крики.
Подул ветер, отнес в сторону чад. Царская карета скособочилась. Перед нею бились и вскидывались раненые лошади. Из саней к месту взрыва бежали люди в мундирах. На тротуаре копошились люди, взметались кулаки, опускаясь сверху вниз. Кто-то лежал, раскинув руки.
«Это покушение. Снова, – пронеслось в онемевшем мозгу Воронцова. – Господи, неужели на этот раз…»
Но дверца кареты распахнулась. На землю спустился высокий человек в генеральской шинели. Евгений Николаевич облегченно выдохнул – оказывается, перед тем он какое-то время не дышал. Государь жив!
В следующее мгновение царя со всех сторон обступили, и его стало не видно. Эжен тоже двинулся туда, желая убедиться, что император не ранен. Адин знакомый шел впереди. Растолкал толпу, исчез в ней.
Воронцов сделал еще несколько шагов – и всё повторилось.
Вскинулся дым, сверкнула вспышка, плотный воздух ударил в грудь, в ушах что-то лопнуло. Люди бежали врассыпную, прочь от страшного места. На Эжена налетел кто-то огромный, бородатый, с черной дырой вместо рта, с вытаращенными глазами, ударил чугунным плечом в грудь. У Евгения Николаевича отлетела барашковая шапка, а сам он опрокинулся навзничь, стукнулся затылком о бровку тротуара и больше ничего не видел.
Очнулся Евгений Николаевич от препротивного ощущения. Кто-то тер ему лицо холодным грязным снегом.
– Что вы себе позволяете?! – крикнул Воронцов, ничего не понимая.
– Барин, ты целый? Соображение имеешь? – спросил мужской голос.
Эжен открыл глаза, увидел над собой усатую физиономию, фуражку с кокардой.
– Государь… Где государь? – спросил он городового, садясь. – Жив?
На месте первого взрыва по-прежнему стояла поврежденная карета, валялись лошади. Там, где взорвалось во второй раз, теснились синие шинели.
– Какое там, – махнул рукой служивый. – Энтот, чернявый, шибанул бонбой прямо под ноги. А, впрочем, не могу знать. Увезли их.
– Чернявый? – переспросил Евгений Николаевич. – Какой чернявый?
– А вон. Тоже и сам убился.
Полицейский показал куда-то вбок. Приподнявшись, Воронцов сначала увидел двух часовых с саблями наголо. Они сторожили нечто черное, неподвижно лежавшее в красной луже. В сторону откинулся край белого шарфа.
У Воронцова застучали зубы.
– Вы встать можете, сударь?
Он поднялся.
– А идти?
– М-могу…
Городовой подтолкнул его в спину.
– Так ступайте отседова. К лекарю ступайте. Нельзя тут. Велено всё оцепить, посторонних убрать.
Не подобрав шапки и трости, шатаясь, Эжен побрел прочь. Он был сокрушен случившимся. Царь-освободитель убит либо очень тяжело ранен – ведь бомба разорвалась прямо перед ним. Еще ужасней было сознание, что чудовищное деяние совершил знакомый Ады. Ах, да что себя обманывать – Ада является сообщницей цареубийцы! Они связаны не романтическими отношениями. Они заговорщики. Вот почему тогда, на мосту, они глядели на Екатерининскую набережную столь пристально – выбирали место для покушения. И теперь понятно, почему Ада не подавала о себе вестей. Она не просто ушла в революцию, она участница подпольной «Народной воли».
Одна из метущихся в голове мыслей была вроде бы пустяшная. «Какое нынче число? Ах да, первое марта, воскресенье. Воскресенье?!». И возникла глупая, зряшная надежда на чудо. Быть может, Александр все-таки воскреснет. Быть может, раны не смертельны. Спасал же его рок – сколько? – уже пять раз.
Воронцов перешел на бег. Скорее в Зимний! Узнать. Выяснить.
Евгений Николаевич скоро начал задыхаться. Он уже не помнил, когда в последний раз бегал. Много лет назад. Обычным ходом он добрался бы до Дворцовой площади быстрей. Пришлось останавливаться, чтобы перевести дыхание.
Через несколько улиц, на отдалении от страшного места, город жил обычной жизнью. Люди ничего еще не знали, направлялись по своим делам. Не догадывались, что их существование уже не будет прежним. Если царь убит, всё переменится. Над Россией сомкнутся свинцовые тучи.
Но ведь сегодня воскресенье, воскресение!
На площади перед дворцом уже собралась гудящая толпа из тех, кто прослышал о покушении. Человек в казакине и мятом картузе рассказывал, что в подъезд внесли на руках тело, накрытое окровавленной шинелью. Кто-то спросил, было ли накрыто лицо – как делают с покойниками.
– Врать не буду, не видел, – ответил очевидец.
Эжен протиснулся ближе к входу. Остановился прямо перед цепью гвардейцев. Дальше пройти было нельзя. Штыки у солдат были примкнуты, свирепый офицер расхаживал с саблей в руке.
– Раньше надо было охранять, – сказали сзади. – Не уберегли батюшку. Отплатили ему баре за народную свободу.
Один за другим подъезжали экипажи, из них выходили важные люди с мрачными или заплаканными лицами. Некоторых Воронцов знал.
