Водяной раздел ледяной труп донага, поискал шрамы, ожоги, приметные родинки, осмотрел в лупу зубы. Ничего полезного не обнаружил. Тогда взялся за одежду. Она была самая обыкновенная, зацепиться не за что, в карманах пусто, и всё же агент остался доволен.
– Глядите, сударь, – сунул он Воронину под нос стоптанные башмаки. – Набойки. Видите?
Чиновник ничего особенного не заметил.
– Ну, набойки.
– Необычные. Не три дырки, как у всех, а две. И не гвоздики – винты. Это у сапожника такой почерк.
– Да мало ли где он мог починить обувь? Может, не в Питере.
– Не-ет, – протянул Водяной. – Свеженькие. Пару дней потоптаны, не больше. Питерский кто-то. Поищу.
И что же? Через два дня сообщает:
– Сапожник Ехтонен, на Выборгской стороне. Показал ему фоту – признал Брюнета. Помнит его. Говорит, картавый был, букву «л» глотал.
– Поляк?
– Очень возможно. Гол как сокол. Пока мастер ему набойки приколачивал, сидел разумшись, ждал. Я спрашиваю: «О чем балакали? Знаю я вас, сапожников. Любите языки чесать». Помалкивал, отвечает. Я ему: вспоминай всё что было. Тогда Ехтонен припомнил, что у Брюнета гривенника расплатиться не хватило. Сходил за деньгами как был, разумши. Принес. Минут десять отсутствовал, – со значением прибавил филер.
– Значит… Значит, близко живет? – сообразил Вика. – Надо порасспрашивать местных!
Водяной посмотрел снисходительно: учите ученого.
– Установил уже адрес. Симбирская улица, номер 59. Доходный дом из самых дешевых. Наш назвался Ельниковым, бывшим студентом. Вот паспорт, я у дворника взял.
– Ох, Трофим Игнатович! – восхитился Воронин, беря документ, выданный в городе Белостоке. – Почему «назвался»? Очень возможно, что фамилия настоящая.
– Не, печать мне знакомая. Видите, у орла левая башка без глаза? Такие шлепает ихняя народовольская контора. Хрен знает, кто он, но только не Ельников.
– У вас еще что-то припасено, – сказал Вика, глядя на довольную физиономию филера. – Выкладывайте.
– Потолковал и с дворником, и с соседями. К Ельникову никто не захаживал кроме некоей девицы. Одета по-простому, в платок. Но дворник говорит, один раз задел ее метлой по сапожку, она говорит: «Извините». Простая так не скажет. Ряженая она, из интеллигенции. Приметы у меня записаны. И еще. Неделю назад – помните, когда приморозило – соседка видела, как Ельников проводил свою знакомую до угла и посадил на извозчика.
– И что?
Водяной вздохнул.
– Трудненько будет найти. Но попробую. Другой зацепы всё одно нету.
Вот какой у Воронина был помощник.
Седьмого марта убитого государя провожали в последний путь, очень недлинный: из Зимнего дворца в Петропавловскую крепость, к месту упокоения. Площадь, тротуары, стрелка Васильевского острова, Кронверкский проспект были запружены густой толпой. Ее рассекали плотные, плечом к плечу, двойные шеренги гвардейцев: одна была повернута лицом к траурному кортежу, держа ружья на караул, другая – развернута к публике и зорко следила за собравшимися. В самом опасном месте, на Дворцовом и Биржевом мостах, чуть не половину зрителей составляли филеры и переодетые полицейские.
Голова змеи-колонны была вся золотая от парчевых риз духовенства и блеска иконных окладов. Потом ползло длинное тело, сплошь черное: восьмерка вороных лошадей со страусовыми плюмажами, катафалк под горностаевой мантией в окружении тридцати пажей с горящими факелами и почетного генеральского караула, пешие члены августейшей фамилии с крепом на рукавах, флигель-адъютанты с непокрытыми головами и далее высшие чины империи – в черных плащах поверх мундиров.
Действительный статский советник Воронин почтительно пробирался от хвоста процессии вперед, печально раскланиваясь со знакомыми. Настроение у него при этом было отменное. Хоронили не прежнего царя, а прежнее царствование, столь много обещавшее вначале и окончившееся такой катастрофой – по вине человека, чье изуродованное тело везли сейчас в черном ящике. Потому что, если в государстве случается беда, всегда виноват тот, кто им руководит, – оказался слаб, или неумен, или неудачлив, что для помазанника Божия тоже непростительно. Новая власть будет иной.
Поглядывая на молчаливую толпу, Виктор Аполлонович видел скорбящие и плачущие лица, но их было меньше, чем жадно любопытствующих. Попадались и нарочито бесстрастные, но с радостным блеском в глазах. Эх, надо было разместить агентов прямо в траурной колонне, чтоб смотрели в оба и брали тайноликующих на заметку, подумал Воронин. Много интересных субъектов можно было бы обнаружить. Большинство зрителей, впрочем, глазели на процессию с тупо бессмысленными физиономиями. Про народ всё сказано Пушкиным с гениальной лаконичностью: безмолвствует. И не дай бог, чтоб разверз уста, оттуда польется чушь и дикость.
Тут Вика наконец увидел впереди стройный дамский силуэт в черной накидке и широкополой шляпе – улыбнулся. Вы-то, любезная Варвара Ивановна, мне и нужны.
Пристроился слева, близехонько.
