Мадам Шилейко покосилась из-под вуали, чуть замедлила шаг, чтобы отстать. Воронин сделал то же самое. Они были еще только на середине первого моста, времени оставалось предостаточно. Пусть гадина понервничает.
Не выдержала.
– Вы мне хотите что-то сказать, господин… Сорокин, Воробьев – как вас там? – прошипела фаворитка фаворитки мертвеца (таково теперь было положение некогда всемогущей Вавы). – Ежели нет, потрудитесь удалиться.
– Сколь веревочке ни виться, а конец домотается, – философски заметил Виктор Аполлонович.
– Явились позлорадствовать по поводу убийства государя императора? – повысила голос опасная женщина, чтобы услышали соседи. – Вы, Воронин, всегда ненавидели его величество!
Помнит, оказывается, фамилию.
Господин в камергерском мундире, шедший впереди, в ужасе оглянулся.
– Нет, сударыня, я явился сообщить, что у вас есть сорок восемь часов, – уютно проворковал Вика.
– Какие сорок восемь часов? На что?
– На то, чтоб убраться из России и никогда более не возвращаться.
– Вы напрасно думаете, что я не подготовилась, – перешла на шепот Шилейко. – У меня несколько тысяч документов, которые будут крайне неприятны, а то и губительны для многих важных особ. Только попробуйте меня тронуть! Взрыв первого марта покажется детской хлопушкой по сравнению с тем, что я вам устрою.
Он насмешливо поклонился:
– Это первая причина, по которой вас не отдают под суд, мадам. Конечно, можно было бы сделать так, чтобы вы попросту исчезли, но государь император – рыцарь, и с женщинами не воюет. Однако замечу вам лично от себя. Если за границей вы позволите себе какие-нибудь шалости, то учтите: в Департаменте государственной полиции теперь существует заграничный отдел с резидентами по всей Европе. Эти господа, в отличие от его величества, начисто лишены рыцарственности.
«Паникует, стала неосторожна, – думал Воронин. – Проболталась про компрометажные документы. Надо будет на границе обыскать багаж и ее саму. Если бумаг не окажется – посадить мерзавку в карету без окон и отвезти в тихое место. Держать там, пока не выдаст».
– Торжествуете, что вам удалось меня погубить? – сверкнув глазами, прошипела Варвара Ивановна.
– Я вас погубил? – удивился Вика. – Что вы, миледи. Я всего лишь Лилльский палач.
Вечером того же дня состоялся еще один разговор, поважнее объяснения на мосту.
Виктор Аполлонович, подобно оруженосцу перед турниром, снаряжал своего господина на ристалище. Завтра на Совете министров обер-прокурору предстояло дать бой за Манифест.
– Всё очень просто, – объяснял чиновник особых поручений. – Сначала листок с буквой «А» наверху – видите красный карандаш? Потом «Б». Потом «В» и «Г». Перепутать невозможно. Нужные места подчеркнуты зеленым.
– Я спокойнее себя чувствую, когда вы рядом. Иначе у меня половина внимания уходит на то, чтобы не спутать бумагу, – пожаловался Константин Петрович. – Но увы, заседание совершенно секретное, только для министров. Там даже стенографов не будет.
– С вашим даром убеждения, а главное с вашим влиянием на государя вы победите, – утешал его Вика.
– Нет, завтра победят они, – с уверенностью сказал Победоносцев. – Их больше, и государь пока еще слишком не уверен в себе. Они его заморочат, заболтают, закидают цифрами и статистическими данными, от которых он всегда теряется. Максимум того, на что можно сейчас рассчитывать – новая отсрочка. Какие-нибудь мелкие замечания, незначительные поправки, которые не встревожат Лориса и его камарилью. Война впереди еще долгая. Они соберут целое ополчение из лорисовских назначенцев и так называемых общественных деятелей. Я же сделаю ставку на одного-единственного воина. Но это – государь император, самодержец всероссийский.
– Нет, Константин Петрович, воин, который один в поле и от которого зависит спасение России – это вы, – искренне сказал Воронин. – Я не представляю, каково это – ощущать бремя подобной ответственности за судьбу отечества.
– «Иго – мое благо, и бремя мое легко есть», – ответил обер-прокурор словами Спасителя.
То же самое, хоть иными словами и по другому поводу, в тот же вечер сказал старший филер Водяной. Он разыскал-таки сани, которые увезли знакомую будущего цареубийцы с Симбирской улицы. Для этого агент обошел все извозчичьи биржи и опросил несколько сотен ванек. Работал днем и ночью, не спал трое суток, но нашел.
– Как у вас хватило на это сил? – поразился Воронин.
И служака, совсем не обер-прокурор, тем более не Иисус Христос, произнес слова простые, но важные, которые следовало бы высечь на государственных скрижалях:
– Службу надо любить. Что любишь, тебе не в тугу, а в радость.
Извозчик хорошо запомнил «барышню» с Симбирской – как человек бывалый, он сразу понял, что это именно барышня, и подивился, чего это она не в шляпке, а в платке. Отвез ее на Васильевский, в закладбищенскую слободу. К которому дому – сказать затрудняется, темно было. Но Трофим определил адрес быстро.
