Будущее, всегда казавшееся далекой и недостижимой мечтой, вдруг придвинулось. Приоткрылась дверь, оттуда задуло весенним ветром.
Общество будто пробудилось. Михаил Гаврилович никогда не видел на тупых лицах обывателей, всегда озабоченных только фунтом ситного и новыми подметками на башмаки, такого ошеломления, такой работы мысли. У тугодумных соотечественников закачалась под ногами земная твердь, а это очень полезное переживание.
И те, наверху, тоже поняли: как прежде жить не получится. В правительстве умные сцепились с тупыми. Если верх возьмут первые – Россия двинется по пути прогресса. И не так, как при покойнике Александре: мол, нате вам от наших щедрот. Нет, господа, теперь вы осознали: реформы – не подачка, а плата за то, чтоб ваших царей больше не убивали. Сначала появится какой-нибудь четвертьпарламент, потом полупарламент – четвертинка свободы, половинка свободы, а в конце концов доживем и до полной. Лет через десять или даже раньше…
Организация, правда, была практически разгромлена. Первое марта надорвало ее силы. Почти все арестованы. Хуже всего, что потеряли Шахматиста. Пытаясь предупредить товарищей об аресте, он неосторожно заглянул на конспиративную квартиру, а там ждала засада. Теперь организация ослепла – не поступают данные о планах полиции. Из руководства Исполкома на свободе остался только Глаголев. Они с Ариадной «легли на дно» – никто кроме Мишеля не знал, где именно.
В этой ситуации самое главное – чтобы враг не догадался об истинном состоянии «Народной воли». Пусть думают, что ее основные силы сохранились. И боятся нового удара.
Питовранов сошел с поезда на станции Парголово и остановился, делая вид, что разминает затекшие конечности. Летом здесь, в дачной местности, людно, вагоны всегда переполнены, а сейчас сошли только двое других пассажиров. На шпиков непохожи, но лучше выждать, пока уйдут с платформы.
Дом был снят еще летом, как раз на случай, если надо будет кого-нибудь спрятать. Место отличное: на берегу озера, никаких соседей, идеальный обзор, скрытно не подберешься. Пешехода видно издалека. Еще и хитрая штука придумана – один товарищ, инженер, изобрел. Когда кто-нибудь ступает на дощатую тропинку, ведущую к даче вдоль дренажной канавы, нажимается пружина, и в доме звенит колокольчик.
Поэтому Мишеля встретили на крыльце. Оба – и Алексей, и Ариадна, нетерпеливые. Им, тут, на отшибе, было трудно без новостей.
– Как у наших? – нетерпеливо спросил Глаголев. По нему было видно, что он извелся от бездействия – лицо осунулось, глаза воспаленные. Ариадна – та выглядела спокойной. Даже довольной.
– Плохо, – сказал Питовранов. – Всех взяли. Так что вы теперь и Азов, и Букин, и Ведин, и Добров, и почти все прочие буквы алфавита.
Поднялись на веранду.
– Мы с Адой обсудили, что нужно делать. – Глаголев без интереса взглянул на принесенные газеты, кинул их на стол. – Что можем сделать
– План дельный, – ответил Питовранов, изображая рассудительность и стараясь не смотреть на Аду. Она глядела на Алексея с обожанием. – Но пока рано. Во-первых, новый царь еще не совершил ничего такого, за что его следовало бы казнить. Во-вторых, убьем Александра Третьего – императором станет Владимир, а у него репутация намного хуже. Александр – тюфяк. Про Владимира же говорят, что он волчьего нрава. Ну а в-третьих, кнут мы им уже показали. Теперь время показать пряник. Продемонстрировать, что мы не помешаны на убийствах, а совершенно разумны и способны к переговорам.
– Что вы имеете в виду? – спросил Глаголев с недоумением.
– Обращение к правительству. От лица организации. С условиями. Вот, я набросал тезисы, взгляните.
Мишель вынул из кармана мелко исписанный листок. Глаголев взял бумагу в руки. Ада обняла его, читая через плечо.
– Что ж, можно попробовать. – Алексей вернул черновик, поправив там несколько мест. – Написано хорошо. Типография пока цела. Пусть напечатают прокламацию и разбросают по городу. А не подействует – исполним наш с Адой план. Отсрочка даже к лучшему. В ящике восемь цилиндров с взрывчаткой, а нас только двое. Нужны еще люди. Знаете что? – Он на миг задумался. – Я сейчас соберусь и уеду с вами. В городе сразу на Николаевский вокзал – и в Одессу. Тамошняя организация целехонька. С добровольцами после первого марта трудностей не будет.
Он тут же вышел – у Алексея дело следовало за решением безо всякого промедления.
– Мне нужно с вами поговорить, – сказал Михаил Гаврилович, оставшись с Адой наедине. – Эжен совсем нехорош. После двойного несчастья, с сыном и женой, ужасно постарел. Весь седой, руки дрожат. Я боюсь за него. Если бы вы с ним повидались, это могло бы вернуть его к жизни. Подумайте, прошу вас.
