– У дураков и неумех что угодно развалится, – заметил на это генерал, и осталось непонятно, согласен он с великим историком или нет. – А что Достоевский и Лесков? Имена, разумеется, мне известны, но я беллетристики не читаю. Полезные для дела люди?
Виктор Аполлонович-то беллетристику читал и даже неплохо знал, потому затруднился с ответом.
– …Писатели они и есть писатели. С этой публикой сложность в том, что они не признают над собою никого кроме Бога – да и то лишь в том случае, если в Него верят. Воображают себя провидцами. Их сила в воздействии на общество. От популярного сочинителя может быть и много пользы, и много вреда. Эти двое – наши, поэтому весьма и весьма полезны. Но иметь с ними дело непросто. Граф Дмитрий Андреевич предпочитает держаться от них подальше, его бесит безответственное прекраснодушие.
– А вот это напрасно. Личности, воздействующие на общество, заслуживают самого тщательного к себе отношения.
Михаил Тариэлович задумчиво побарабанил по бархатной стенке, и та вдруг отозвалась металлическим лязгом. Генерал изумленно отдернул руку.
– Что это?
– После покушения на Дрентельна кареты высших чинов обшивают стальными пуленепробиваемыми листами.
– Господи, зачем? Окна-то все равно стеклянные. Пусть сначала изобретут непробиваемые стекла, а то выходит чепуха и лишний перевод казенных денег. Ладно, вернемся к делу. Писатели, я полагаю, самолюбивы, и обижаются, если кто не читал их сочинений. Изложите мне коротенько, в двух словах, суть какого-нибудь романа господина Достоевского. Он Лев Николаевич?
– Нет, Федор Михайлович.
Воронин недолго колебался, какое произведение выбрать.
– Роман называется «Бесы». Вызвал бурную полемику в обществе. Помните дело нигилиста Нечаева? Как он создал в Москве подпольный кружок и устроил убийство одного из членов, чтобы повязать остальных круговой порукой?
– Разумеется, помню. Это ведь не художественная словесность, а полицейский факт.
– Достоевский изобразил революционеров бесами, развращающими души.
– Как в романе зовут главного беса?
– Петруша Верховенский.
Граф кивнул, запоминая.
– И еще какой-нибудь роман, просто название.
– «Преступление и наказание».
– Угу. Теперь из господина Лескова что-нибудь.
– Примерно такую же бурю вызвал роман Николая Семеновича Лескова «На ножах». – Вика специально назвал имя и отчество литератора. – Там много всего накручено, но суть, в общем, примерно та же: интриган-нигилист по фамилии Горданов затевает убийство с целью обогащения. Другое известное сочинение Лескова – повесть «Очарованный странник». Но это не про общество, а про любовь.
– Так-с, с писателями ясно. Что за человек Победоносцев? Я знаю, что он ученый правовед, сенатор и член Государственного Совета. Но каков он?
Воронин пожал плечами.
– Этого я мало знаю. Он затворник. Имеет репутацию сухаря, педанта. При этом еще и богомолец. Сплетничают, что они с супругой живут аки голубь с голубицей. Помолятся вместе перед сном – и в разные постели. Детей во всяком случае у них нет. В Государственный Совет введен по просьбе цесаревича. Константин Петрович Победоносцев с ним очень близок.
– Вот как? Это важно. И остается четвертый участник, журналист Питовранов. Этого я почитываю. Остро пишет, с перцем.
– Мишель мой давний друг, я его люблю, – коротко сказал Воронин. – Человек, прошедший тот же путь, что и я: от тьмы к свету. Просто у него это заняло больше времени.
Первые секунды встречи светлейших умов России с острейшим были похожи на финал пьесы «Ревизор».
У Мещерского, который при своей любви к стародавним ценностям обожал новинки технического прогресса, о прибытии гостя извещал не лакей, а электрический звонок. Верней сказать, лакей в русской малиновой рубахе, встречая, кланялся и нажимал на кнопку, после чего в недрах огромной квартиры раздавалась трель.
Идя через анфиладу комнат, обставленных в модном византийском стиле, Вика еще издали услышал громкую беседу.
– Это еще полбеды, что он армянин, Багратион тоже был кавказец, но душу имел русскую, – говорил высокий, захлебывающийся голос.
– В том-то и дело, Федор Михайлович, что душа у него премутная! Мне за верное сказывали! – ответил другой, грассирующий.
– Мое назначение обсуждают, – подмигнув, шепнул Лорис. Непохоже было, что он задет.
Естественно, что внезапное появление предмета дискуссии произвело эффект громового удара.
Хозяин, худощавый сорокалетний мужчина с редеющими над высоким лбом волосами и припухлыми губами, вытаращил глаза и непатриотично воскликнул «Parbleu!». Мишель Питовранов, наливавший себе настойку из графина, плеснул клюквенной жидкостью на скатерть и выразился столь же экспрессивно, но по-русски. Сенатор Победоносцев по прозвищу Вобла наоборот поджал почти безгубый рот и замигал маленькими глазками под роговыми очками.
