Скуратов обжег врага взглядом, но тоже сдержался. Вошел в кабинет, тут же вернулся. Холодно бросил:
– Извольте.
Навстречу хмурому Воронину, широко улыбаясь, шел генерал с таким же преогромным, как у давешнего фельдфебеля, носом и густейшими, черными, будто сапожные щетки, бакенбардами.
– Жду, жду вас с нетерпением! – воскликнул он и крепко сжал кисть сразу двумя руками. – Милости прошу садиться… Куда бы нам?
Огляделся. Садиться было некуда. Кроме письменного стола, единственного стула и нескольких книжных стопок в кабинете ничего не было.
– Да вот хоть сюда.
Генерал легко, одной левой рукой поднял стул, перенес на середину комнаты, сделал приглашающий жест, а сам сел на книги.
– Что вы, ваше высокопревосходительство! – переполошился Вика. – Как можно?
– Я человек кавказский, у нас главный почет гостю, – пресек Лорис возражения. Ничего восточного в его выговоре не было, разве что легчайший клекот. – Неудобства временные. Обустройством распоряжается мой многолетний вестовой Джафаров, а он свое дело знает. Я не вмешиваюсь, да он и не позволил бы. У меня правило: не мешай работать мастеру.
Виктор Аполлонович открыл рот сказать: я пришел лично принести свои извинения за то, что не смогу быть вашим сотрудником, но пауза была слишком короткой.
Генерал энергично продолжил:
– Я слышал о вас и раньше, а после разговора с графом Дмитрием Андреевичем навел дополнительные справки. Это было нетрудно. Вы удивительная фигура, Виктор Аполлонович. За пределами правительственного аппарата о вас никто не знает, зато внутри нет человека, который не имел бы о вас мнения. И делятся мнения поровну: или очень лестные, или наоборот.
– Легко угадать, какое мнение высказал новый адъютант вашего высокопревосходительства, – усмехнулся Воронин.
Лорис весело расхохотался, обнажив отменные белые зубы.
– Зовите меня Микаэл – можно Михаил – Тариэлович. Выговорить это почти так же трудно, как «ваше высокопревосходительство», но мне будет приятней.
И немедленно, в секунду посерьезнел. Будто по лицу провела невидимая длань, распрямив черты и прорисовав на высоком лбу резкие морщины.
– После вашего патрона я побеседовал с военным министром. Милютин, в точности как граф Толстой и даже в тех же выражениях, предложил мне во временное пользование
Снова заразительный смех, а секунду спустя опять полная серьезность. За переменой настроений Микаэла-Михаила Тариэловича можно было наблюдать, как за игрой пламени.
– Руки должны ладить между собой, а мы с полковником не поладим, – сухо сказал Воронин, не позволяя себе проникнуться симпатией к этому обходительному, ловкому человеку.
– Отчего же?
– У нас нет ничего общего.
– А это мы сейчас проверим. Вениамин Сергеевич! – громко крикнул генерал, повернувшись к двери.
Заявить себе отвод Вика так и не успел – всё происходило слишком быстро.
Вошел Скуратов, нарочито не глядя на врага.
– Садитесь на другую стопку. Сейчас я буду задавать вам обоим вопросы, а вы отвечайте. Желаете ли вы блага России?
– Разумеется, – удивился Вика.
Полковник сказал:
– Так точно.
– Вопрос второй. Считаете ли вы, что слабость государства для России губительна?
– Я-то определенно, – пожал плечами чиновник.
– А я тем более. Только надобно разобраться, что такое слабость и сила применительно к государству.
– Непременно разберемся, всему свое время. Но сначала прошу ответить на третий вопрос. Почему вы состоите на государственной службе?
– Это моя жизнь, – был ответ Воронина.
– Моя тем более, – насупил брови Скуратов. – Я офицер, я давал присягу.
– Отлично. Вопрос четвертый. Хотите ли вы, чтобы в правительстве работали люди, которые относятся к своей службе с такою же честностью?
Оба ответили одновременно:
– Конечно.
– Ну и тогда последний вопрос. Что для вас важнее в специалисте – его верования или его профессиональные качества? Вот вы, Виктор Аполлонович, приверженец великого патриота графа Толстого, к кому бы вы легли на операцию – к русскому и православному, но паршивому хирургу или к иудею, но виртуозу скальпеля? А вы, Вениамин Сергеевич, предпочли бы лечь под нож к криворукому лекарю, подписчику газеты «Заря», или к светилу, читающему «Московские ведомости»? Даже обострю вопрос. Вообразите, что речь идет не о вас, а о жизни вашего единственного сына – о Константине Викторовиче или Антоне Вениаминовиче?
Ишь ты, даже имена сыновей выяснил, подивился Воронин, а на риторический вопрос отвечать не стал. Промолчал и полковник.
