А к вечеру, радостно тявкнув, сорвался и убежал. Через час, уже в сумерках появились оба. Как обрадовалась Маринка, сама не ожидала, что так наскучается.
— Уфф! Устал! — тяжело опустился на лавку Демид.
— Что-то случилось? — испуганно спросила Маринка.
— Да нет, просто, подзадержался — обещали привезти кой какие книги, есть у меня там неплохой знакомец, у него в дороге машина заглохла. Вот он и на полтора дня задержался. А я без книг тут пропадаю, не могу же я про Микову находку сказать кому-то, было бы странно, если б я ушел, не дождавшись. Книги-то пятидесятых-шестидесятых годов, классики много, советских писателей — им-то эти книги абсолютно не нужны. Списанные в какой-то библиотеке, чуть ли не в подвале хранятся, а Файзулла, мужик старой закваски, их потихоньку к себе перевозит, ну и меня снабжает задешево. В этот раз побольше взял, Горького, Шолохова, Паустовский попался, Чеховские рассказы, Айтматов, так что я богач.
Посидев, он развязал свой огромный рюкзак, вытаскивал и бережно гладил книги, выкладывал продукты, один пакет отдал ей.
— Это тебе, извини, что все такое примитивное, но пришлось хитрить, хорошо, базарный день был — приезжает много торговцев из других мест. Я постарался незаметно покупать женские вещи — сама знаешь, «Собака не видит-не брешет!!» Красивые ваши вещички здесь только в больших городах купить можно, так что, звиняй — все примитивное и мрачных расцветок. Так, ты пока разберись, пожалуйста, что куда, я вижу, ты порядок навела и банька протоплена, я пошел, косточки пропарю. Да и пропотел весь, пока в гору полз.
Маринка разобрала продукты, а вот пакет для неё… она просто боялась посмотреть, что там. Потом решилась, вытряхнула все на топчан и судорожно выдохнула: две теплых кофты, темно-синяя и черная, такие, на пуговках, бабушкины, но толстые, брюки мужские, её теперешнего размера, теплые с начесом рейтузы, какие-то дутыши-сапоги, прокладки, тюбик дезодоранта, две футболки, еще одна с длинным рукавом, теплый шарф и варежки, нитки разноцветные, спицы и мотки пряжи.
Маринка обессиленно опустилась на топчан и замерла над этими вещами. Когда-то в той жизни, такой вот бабулькиной кофтой она бы заехала в морду, да и кто бы ей предложил такую?? Сейчас у неё сдавило грудь — за эти месяцы не осталось никаких иллюзий, она и Демиду-то до сегодняшнего дня не могла доверять. А вот эти прокладки и дезик простенький, они что-то затронули в её душе, такое, что казалось, умерло там, когда её накачивали дурью и пользовали все и по-всякому.
Демид, распаренный, но довольный, застал её застывшей над вещами.
— Марин, я понимаю, они все такие стремные, как выраждется мой племяш, — но…
Маринка подняла на него глаза:
— Нет, ты не понимаешь, твои покупки, они, они для меня дороже, наверное, брюликов. Я уже перестала верить во что-то хорошее, меня же фактически убили всем этим.
— Марин, не надо, не драконь себя, ну, было, да — из песни, как говорится, слов не выкинешь, но это уже в прошлом, надо жить будущим и смотреть вперед.
— А если нет никакого будущего?
— Ну, вот тут ты как раз и не права, будущее, оно всегда есть, пока мы живы. Ты не печалься, все ёще может повернуться, и судьба во все тридцать два зуба улыбнется, так бывает. Поверь, я не голословно говорю, я тоже был на грани. А сейчас… собирай свои вещички. Пьем чай и по коням, устал я что-то!!
— Демид, я тут за эти дни печку облюбовала, можно я там буду спать?
— Да, конечно, только вот иногда, если намерзнусь, буду тебя сгонять.
И как напророчил, утренники стали морозными, пожухлая трава по утрам покрывалась седым инеем, но воздух днем был изумительным, хоть ложкой ешь. Маринка, одевшись потеплее — Демид ссудил ей свою старую куртку-пуховик, в какой когда-то пришел сюда, теперь постоянно возилась на улице, замечая за собой, что стала чувствовать себя… более живой, да и в зеркале уже отражалась порозовевшее лицо, бледно-серый цвет исчез, но седина незаметно прибавлялась.
Маринка вначале расстраивалась, но Демид посмеивался.
— А вот поверишь, что я был жгучий брюнет, и меня с детства прозвали греком.
— Почему греком?
— А у нас на улице почти все греки жили, отец женился на матери, у ней бабка была гречанка. Один я у родителей случился таким — все светловолосые, типичные русаки, а я был смуглый, брюнетистый, только вот глаза отцовские — голубые достались. Так вот и до сей поры, греком и зовут, несмотря на то, что я совсем побелевший.
— Демид, а лет тебе сколько?
— А сколько дашь? — прищурился он.
— Нуу, лет пятьдесят, с хвостиком.
— А тебе я вот сорок пять-восемь на глаз кидаю.
Маринка обиделась до слез.
— Да мне только тридцать пять будет!!
— А мне сорок четыре! — засмеялся Демид. — Вот, видишь, оба старше выглядим, не проходят бесследно всякие невзгоды. Но на то мы и люди, а не гады пресмыкающиеся, в любой ситуации надо быть человеком. И верить, что вот не за этим, а пусть за десятым, или даже двадцать пятым поворотом, опять же как выражается мой ушлый племяш — перевернется грузовик с чем-то вкусным.
— И ты веришь в это?
