Той осенью сверстников словно бросило друг другу в объятия, и многие уже не захотели их размыкать. Девять миллионов человек, не останавливаясь в жизненной гонке, предались вдруг романтическим воспоминаниям, и образы, рождаемые ностальгией, стали казаться им намного полновесней, человечней и добрей тех химер, среди которых протекала их жизнь последние шестнадцать лет. (Впрочем, у каждого количество этих лет было свое.) Люди вдруг признались себе и другим, что идеалы их преданы ими самими, что дни их проходят зря и тоскливо, что ночи их пусты и сухи, что бессмысленность особенно ощутима лихорадочной, темной осенью, и нечем латать пустоту, потому что материал, который предназначался на заплатки, негоден и расползается в пальцах, а пальцы хотят ласкать и ладони жаждут наслаждаться осязанием нежного прочного шелка. Предчувствие разлук витало в воздухе, смешиваясь с выхлопными газами взятых в кредит автомобилей, ароматом круглосуточного кофе, сладковатым запахом вошедшего в моду рома. По выходным в кафе и ресторанах шумно сидели пьяные одноклассники. Они упорно искали свое прошлое, вглядываясь в черты сидящих напротив, и, видимо, смутно понимали, что прошлого больше не будет, что точка невозврата пройдена, и они, обреченные идти теперь только вперед, в неизвестность, прощались с ним, как умели, и все же в укромных уголках своих душ таили надежды. Но настоящее показывало им тщетность этих надежд, и они снова пили, не желая смиряться с неприятными открытиями, и в самый последний момент, когда мир начинал кружиться каруселью размытых влажных цветных пятен, хоть на мгновения, но находили то, что искали. Казалось, что эта огромная сила, вырабатываемая миллионами душ, мощнее любой политической партии, что она способна остановить время, забрать из минувшего только хорошее, перетащить его в современность, и, казалось, это хорошее, что бродило в них, способно разом свершить то, что не давалось политикам последние подлые годы, если, конечно, политики и впрямь хотели чего-то подобного.
Дождь не переставал второй день. Рассвет едва разомкнул веки, и день нудно влачился в беспросветной серой пелене. Несколько лет назад Кира сказала себе, что тот день, когда она пропустит тренировку в клубе, станет концом ее жизни, и вот такой день настал.
С утра Кира бралась то за одно, то за другое, но все не клеилось, не шло, не получалось, и она в десятый раз готовила себе чай, терпеливо ждала, пока он остынет, завороженно наблюдала за капризными движениями пара над чашкой, закуривала, и дым тонкой длинной сигареты вкрадчиво вплетался в пар, и дальше они уже клубились вместе, как будто танцуя медленный танец с подтекстом какой-то меланхоличной философии. Это, с тоской думала она, и была теперь ее жизнь.
Как-то уже поверилось, что за окнами не первый месяц лета, а самая безнадежная осень, подробно оплакивающая каждый солнечный день из тех, что остались позади. В просторном пустом доме было сумрачно и прохладно. И снаружи и внутри он еще казался новым, но все же каким-то непрочным, необжитым. Когда-то ей нравился этот дом. Теперь она с невеселой усмешкой вспоминала, как торопила с постройкой, как все свое время посвящала выбору материалов, мебели, как доходило до размолвок с мужем из-за кранов в ванных комнатах, из-за цвета паркета. А сейчас она холодно думала о том, что немецкий ее, которым она всегда по праву гордилась, которым щеголяла, стал сдавать, и даже чтение немецкоязычных сайтов и просмотр немецких сериалов в Интернете плохо поправляли дело.
С тех пор, как вырос Гоша, дни свои Кира проводила довольно бесцельно: главным образом занималась в клубе и копалась в социальных сетях Интернета. Стараясь не отстать от моды, она завела было дневник в Живом Журнале, но как-то никто особенно не читал ее посты, в которых она старалась сочетать бытописательство с легкой метафизикой, и отчеты о поездках в Австрию. Журнальных френдов не прибавлялось, а писать себе на память ей казалось странным и уместней в обычном блокноте, и когда какой-то тролль-весельчак четырежды написал ей в каменты «Покажи сиськи», Кира оставила это дело. Как-то раз она даже решила покончить со своей ролью домохозяйки и даже подумывала заняться журналистикой, но от этой сомнительной работы ее вовремя отговорила Катя Ренникова, закончившая наконец после двух бурных академов факультет журналистики.
Их связывали прочные, но довольно сложные отношения. Катя немного завидовала Кириному положению — положению, которого Катя не могла добиться даже самым упорным трудом, а могла к нему только приблизиться; Кира же, в свою очередь, восхищалась Катиной социализацией, и ее жизнь, полная каких-то событий, в действительности мелких и по большей части никчемных, представлялась ей чем-то чрезвычайно интересным и наполненным смыслом. Но после поучительной истории с Денисом Марушевым Кира взглянула на все иными глазами и поразилась, как в последние месяцы быстро стала сворачиваться ее жизнь.
