Когда в 1987 году пришла ему пора служить в армии, она, хотя и не была никогда религиозна, ездила на Якиманку к Иоанну Воину, ставила свечи и в коричневой полумгле храма жарко молилась о том, чтобы миновали Алексея ратные опасности, а потом долго разглядывала обетные цепочки и драгоценные камни на богородичных ризах. Украшения здесь были богатые, затейливые, скопившиеся за многие годы, потому что этот храм был одним из немногих, которые не закрывали никогда со времени его освящения в Петровское царствование, а у нее только и были что две скромные сережки в виде липовых листочков, толстое обручальное кольцо в стиле шестидесятых и еще цепочка с кулончиком, которую подарил ей муж, когда в 1974 году защитил диссертацию. Ее-то и предназначила Татьяна Владимировна в скромный, светлый дар Богоматери Феодоровской, по имени которого образа давали отчества русским императрицам протестантского происхождения. Только она осуществила свое приношение, как стали поговаривать о выводе ограниченного контингента из Афганистана, но тут заполыхали собственные окраины, и Татьяна Владимировна жадно смотрела новости и в буквальном смысле считала дни.
Однако все обошлось, сын вернулся живой и здоровый, а ее золотая цепочка висела с тех пор под стеклом в маленьком окладе на левой стенке между трапезной и купольной частью.
Теперь же самой заветной ее мечтой было дождаться Алешиной свадьбы и — об этом она даже боялась думать в полную силу — внучки или внука. За годы ожидания требования ее к будущей невестке, если они и были когда-то, как-то порастерялись. «Кого уж Бог даст», — кротко думала она и недоумевала на сына, отчего не подружится он с какой-нибудь девушкой, благо их вокруг было, как ей казалось, предостаточно. Тех денег, что регулярно переводил ей Алексей, она почти не трогала и мало-помалу, не говоря ему ничего, скопила приличную сумму. Все это она предназначала будущим внукам. Когда ездила к нему в Эдинбург, ожидала перемен в его личной жизни, но и там следов женской руки не обнаружила. Впрочем, это открытие встретила она даже с радостью. Ничего не имела она против английских или шотландских девушек, но казалось ей не без оснований, что такой союз окончательно отдалил бы Алексея от московского дома и сделал бы его каким-то взаправдашним иностранцем.
Будучи вовсе не злой, к Кире она не питала теплых чувств, считая ее виновницей того, что у сына не сложилась личная жизнь. От матери она унаследовала некую простонародную прямоту суждений, чуждую мутным рефлексиям, и о том, что тогда произошло между Кирой и Алексеем, судила без затей. Чисто по-женски она и понимала Киру, и в то же время не могла ей простить ее замужества. Но недавно она догадалась, что Алексей снова встречается с ней. Как, почему мысль об этом вошла в нее, разумом было не объяснить. Достаточно ей было пару раз взглянуть на Алексея. Сначала ей было это совсем непонятно, потому что она знала, что у Киры семья и ребенок, однако в конце концов мудро решила, что все это не ее дело. Более того, Кира как бы становилась негласной, тайной союзницей в ее желании оставить Алексея дома, и обида стала понемногу оставлять ее.
И когда она случайно услышала, как Алексей говорил по телефону с Угодниковым, а потом еще несколько раз Угодников звонил сам, вежливо здороваясь и называя ее по имени-отчеству, надежда затрепетала в ней уже нешуточно. Угодников был однокурсником Алексея и его ближайшим другом в мире биологии. Татьяна Владимировна знала, что Угодников имел ученое звание доцента и исполнял в университете на кафедре клеточной биологии должность секретаря по учебной работе. С его звонками могли быть связаны какие-то изменения в карьере сына. Но уж тут интуиция ей ничего не говорила.
