— Красный… чего? — переспросил кто-то.
— Веддинг. Гриша, они не знают, что такое Веддинг!
Тут, видно, чаша не только нашего, но и Гришиного терпения переполнилась. Даже не взглянув на Таню, он легонько взял ее за плечо, словно прикрепляя к одному месту, — сиди, мол, смирно.
— Веддинг — это рабочий район Берлина, — заговорил он, снова мягко, без улыбки в глазах оглядывая ребят. — Вы ведь знаете, в Германии теперь стачки, аресты, расстрелы. А в Веддинге живут самые преданные делу революции люди — рабочие, коммунисты… Давайте споем им, — обратился он к своим, — а вы подхватывайте припев.
Видно, песня была хорошо знакома и любима — пионеры запели дружно. Белобрысый мальчуган сдвинул белые брови и энергично встряхивал головой в такт песне. Отлично пели обе девочки — у Тани оказало сильный и чистый альт, Женя легко и ясно брала самые высокие ноты.
Мои, затихнув, вслушивались в простую суровую мелодию.
На второй раз мои робко, неуверенно стали подтягивать.
— Чай пить, — шепнул мне на ухо неслышно подошедший Саня.
Я и не заметил прежде, в какую минуту он исчез, но его ничто не заставило забыть об обязанностях хозяина и дежурного по столовой.
— Приглашай, — ответил я тоже шепотом.
— Пойдемте в столовую, напьетесь чаю на дорогу, — сказал Саня, выждав, пока затихнет последняя нота песни.
— Чаю так чаю, спасибо. А потом и домой! — ответил Гриша вставая.
Гости и мои вперемешку направились в столовую.
После чая, когда я со своими ребятами провожал пионеров на станцию, Гриша замедлил шаг, придержал меня осторожно за локоть. Мы немного отстали от ребят.
— Скажите, — негромко спросил он, — ваш детский дом как называется?
— Детский дом номер шестьдесят для трудных детей, — ответил я, глядя в его ясные глаза, из которых вдруг исчезла улыбка, уступив место смущению.
— Знаете ли… — Он поперхнулся, откашлялся. — Ведь произошла, так сказать, ошибка. Мы не туда попали. Не к вам, так сказать, ехали…
— Подарки… — начал я, внутренне холодея.
— Нет, нет, конечно! Подарки — это мы урегулируем… Но вообще, конечно, мы всё перепутали. Ну, ничего, это хорошо, что познакомились.
Он был и смущен, и растерян, и, видно, смешна казалась ему эта путаница. В глазах снова появилась привычная, сразу подкупившая меня смешинка. Он закусил губу и отер платком лоб.
— Ничего, это мы всё распутаем, — ободряюще заключил он, — вы не думайте… Мы приедем еще! — крикнул он уже с площадки вагона,
— Приедем! Ждите! — подхватили пионеры.
Они махали нам из окна — и придира Таня Воробьева, и ее худенькая подруга, и лопоухий паренек, и белобрысый мастер игры в баскетбол, и маленький барабанщик…
А мои махали руками в ответ и кричали весело, от души:
— Приезжайте! Ждем!
Было уже почти темно, когда мы вернулись домой. Я пропустил ребят вперед. Проходя по двору, я услышал голос Жукова:
— Не пойму я тебя — то ли ты человек, то ли неизвестно что. Сперва помог — без тебя проиграли бы с позором. А потом выскакиваешь: «Позабыт-позаброшен»!.. Назло, что ли?
— А ты человек? — насмешливо отозвался Репин.
И Александр Жуков ответил негромко, с силой:
— Будь уверен, я-то человек.
Я, не останавливаясь, прошел мимо, и через несколько шагов до меня донеслись новые голоса:
— Эх, жалко — не Жуков сегодня главный дежурный. Вот это было бы да!
— А чего я сделал не так? Чего было не так? — обиженно вскинулся Суржик.
— Виду не было! Понимаешь? Виду! Стоишь, рот разинул, глаза вылупил, на Семена Афанасьевича оглядываешься. Самостоятельности мало было, вот что!
Как от камня, брошенного в воду, еще долго в нашей жизни шли круги от посещения ленинградских гостей. И не потому, что у нас прибавилось книг, появилось шестнадцать новых молотков, шесть ножовок и десять зубил, которые так добросовестно перечисляла Таня. И не потому, что среди игр, привезенных из Ленинграда, оказались не только шахматы, шашки и баскетбольные корзинки, но и пинг-понг — игра, которая медленным ядом отравила не одного, не двух ребят, а постепенно косила всех. Нет, не только в подарках было дело. Еще что-то привезли с собою наши нечаянные гости — и не одним ребятам, а и всем нам, воспитателям.
