Не успела я решить, что делать дальше, как все стихло, остались только тяжелые тучи. И между ними, вместо солнца, выглянуло огромное огненное женское лицо. Сначала черты его были неуловимыми, потом стали четче. Лицо было очень красивым и женственным и улыбалось. Я затаила дыхание от восторга. А лицо продолжило меняться. Стало похожим на жутковатую застывшую маску, продолжало улыбаться. Становилось все меньше похожим на лицо… Я закрыла глаза.
В темноте уже знакомая русалка смотрела на меня с сочувствием и капелькой разочарования. Она протянула мне в бледной до прозрачности руке листок бумаги с каким-то списком. И как только я взяла его, снова пропала.
Я подняла глаза от листка и увидела перед собой ту же деревню, что и в начале. Опустилась на колени и от души побилась лбом об мягкий чернозем. В абсолютно пустой голове не осталось даже ругательств.
На удивление, в этот раз из деревни доносились звуки. И квохтанье кур, и лай собак, и мычание коров. Голоса и смех людей, удары лопаты об землю, скрип калитки. А еще очень вкусно тянуло ароматом свежепожаренных пирожков.
Только в этот момент я с удивлением поняла, что не хочу есть. Вот ни капельки. Это, определенно, было большим плюсом.
Я попыталась поднять из глубин памяти услышанную или прочитанную когда-то информацию о мертвецах, почему-то будучи уверенной, что нахожусь именно в их мире.
«Так, что я помню? Нельзя брать еду у мертвых и делить ее с ними. Это я молодец, этого я не делала. Нельзя называть свое имя. На удивление ведь никому не назвала. Нельзя оглядываться… Мда. А могла бы быть уже в городе. Нужно всегда помнить, где ты. Рядом с мертвыми нельзя верить теням».
«Нельзя верить теням»… Время, наконец, стало вести себя, как полагается, и солнце постепенно начало клониться к горизонту.
Я открыла свою сумочку и порадовалась привычке, оказавшейся полезной в неожиданной ситуации. Летом я почти всегда носила с собой маленькую бутылочку воды, не могу без нее в жару. И теперь у меня была тара для «чистой воды из реки возле моря». Единственное место, которое подходило под данное определение, и о котором я знала, это точка, где ручей из леса впадал в озеро. Превратилось же оно потом в море? Я оглянулась и поспешила уже знакомой тропинкой направо, стараясь не отчаиваться при мысли о других составляющих «заклятья».
Я довольно быстро дошла до берега и двинулась налево в поисках ручья. Через пару минут нашелся и он. Выпив остатки воды из бутылки, я осторожно, стараясь не касаться поверхности воды, набрала ее в бутылку в паре метров от места впадения.
К этому моменту небо начало постепенно краснеть, а тени заметно удлинились. Где-то в центре озера замелькали небольшие зеленоватые огоньки и раздалось далекое переливчатое пение.
«Нельзя трогать воду. Нельзя выходить ночью на перекресток. Со старушками надо быть предельно милой и желательно не идти к ним в дом… Что же еще? Желтые глаза. Звериные. Желтые глаза у нелюдей».
Информация о желтых глазах всплыла в голове из ниоткуда. Я не могла припомнить ни одной книги или фильма, в которых бы об этом говорилось. Разве только свой старый кошмар. И тут меня пробрала дрожь. Мужчины у магазина. Работяги с пивом. У них ведь были желтые глаза? У Константина так точно.
«Не зря, видать, он называл меня зайчиком».
Я медленно пошла вверх по течению ручья, рассчитывая выйти на опушку и надеясь, что так меня никто не заметит. Внимательно вглядываясь в окрестности, я заметила то, что раньше увидеть было трудно из-за расположения. За лесом смутно виднелась в дымке горная гряда. Она была совсем далеко, зато относительно близко стояла одна невысокая гора. Идти придется через лес. Но похоже это единственная возможность получить второй элемент.
Русло ручья вывело меня из зарослей пшеницы. Вот только оно не поворачивало сразу в лес, как мне казалось раньше, а шло через деревню. Лес возвышался справа темным массивом. И по его границе через каждые двадцать шагов стояли колья, к верхней части которых была привязана тонкая веревочка. Сама она была густо увешана разноцветными лентами и просто полосами ткани, которые, судя по их состоянию, висели здесь не один год. И тихо колыхались на ветру. Хотя ветра не было. В подступающих сумерках в этом мельтешении лент стали видеться странные лица.
Путь мне был только один.
«Отче наш, сущий на небесах,
Да святится имя твое,
Да пребудет воля твоя…»
Я не верующий человек, но одну молитву знаю. Ей когда-то в детстве научила меня бабушка. А потом, годы спустя, я выучила ее снова. В память о бабушке. Я давно заметила, что когда становится совсем плохо и страшно, помогает речитатив, ритм, рифма, бездумное повторение одного и того же. Стихи, на удивление не вспоминались. Так что я медленно шла в сумерках в деревню, тихо шепча молитву. Снова и снова. Снова и снова. Сбиваясь в середине, возвращаясь в начало и повторяя конец.
