Рана оказалась пустяковой; в других обстоятельствах поручик не обратил бы на неё внимания. Но в тропиках любая царапина чревата серьёзными неприятностями; к тому же, урядник, которому другая пуля пробила пробковый французский шлем и скользнула по волосам, чувствительно обжёгши кожу головы, всерьёз рассвирепел.
Казак сидел на вьючном седле, поставленном на попа и мрачно косился туда, где скрылись пару часов назад мангбатту. Из-за рощицы корявых дынных деревьев, что островками торчат посреди высоченной травы, доносились заунывные вопли и грохот барабана с диковинным названием «там-там».
– Как бы снова не сунулись. – озабоченно сказал забайкальцу Семёнов. – Ты бы, Ерофеич, проверил своих – не спят ли на постах?
Урядник недовольно глянул на начальство.
– Умный ты мужик, Олег Иваныч, но порой удивляюсь я тебе – чисто дитя малое! Взялся, понимаш, казака учить стражу нести в чужой степи? Небось не заснут, коли жизнь дорога; знают, как сонные караулы ножиками резать, сами не раз баловались таким душегубством. Не боись, казаки всё как надо сладят…
Семёнов вздохнул и отошёл. Отношения с урядником у него сложились самые уважительные – этот мужик, напоминавший Олегу Иванычу незабвенного Сухова, казалось, ни чему не удивлялся и готов был справиться с любой передрягой. Урядник Семёнова тоже уважал – во-первых начальство, а во-вторых за то, что тот мог ответить на любой вопрос – и насчёт земель, через которые пришлось проходить, и насчёт обычаев их обитателей. И о божественном порассуждать может – забайкалец, происходивший из старообрядцев, оказался падок до бесед о Боге, и к тому же, оценил то, что Семёнов не пытался попрекать его старым чином и двоеперстием.
Казак проводил взглядом начальство и недовольно покачал головой. Уважение кончено, уважением, но в воинских делах начальник – сущее дитя. Нет, не дело это – коли уж поставили его, урядника, беречь учёных людей, так уж извольте не мешать делать своё дело. А то командиров развелось – плюнуть некуда. Вон, ихнее благородие, поручик Садыков – тоже во всякий момент готов верещать – «Не убивайте их, да не убивайте!» А как не убивать, коли озоруют? Вот и доверещался – пуля в руку, и хорошо ещё, что вскользь. А то у энтих самопалов такой зверообразный калибр – могло бы и вовсе руку оторвать.
А что завтра будет? Нет, пора с этим заканчивать. Не хватало еще, чтобы петербургский профессор учил казаков службу справлять!
Скрипнуло под ногами.
– Пронька? – не оборачиваясь спросил урядник.
Подошедший кивнул.
– Ты вот что… – тихо произнёс урядник. – Когда стемнеет – чтоб оба были готовы, как я велел. И наденьте чекмени, шаровары да фураньки – хоть и жарко, а в темноте не белеется, как эта, прости господи, одёжа…
Казак с отвращением повертел в руках простреленный тропический шлем, отшвырнул в сторону.
– И штоб при бебутах оба, и патронов поболе – смотрите у меня! Шашки не берём, незачем; а впрочем, кто как пожелает, чего вас учить, жеребцы стоялые! Как луна над той горушкой поднимется – жду за палатками. И смотрите у меня – ни-ни, молчок!
Пронька понятливо кивнул и нырнул за кусты. Урядник уселся поудобнее. Стало легче на душе – решение принято, гадать более не надо. «Ну, господа негритянские душегубцы, сегодня ночью посмотрите, каковы в лихом деле забайкальские казачки! Идолов своих будете на помощь звать, да только не помогут они, идолы. Потому как казацкая едрёна мать супротив ваших божков завсегда брать будет…»
Посреди поляны пылал огромный костёр. В самом жару трещат поленья; порой звук был особенно сильным – и тогда в небо взлетают снопы золотых и багряных искр. На фоне костра извиваются чёрные, как эбеновое дерево, тела; воины мангбатту в танце изображают смертельную схватку с невидимым врагом. Вот трое повернулись спинами к костру, высоко подпрыгнули, издали гортанный вопль – и крутанувшись на месте, швырнули ассагаи сквозь огонь, в темноту, в чернеющие на краю лагеря кустарники.
Остальные мангбатту хором взвыли и вскинули руки; в правой у каждого ассагай, а в левой – узкий миндалевидный щит, зажатый в кулаке вместе с пучком запасных копий, как носят их и азанде, и ваниоро, и племена ваганда, и очень, очень многие на Чёрном континенте.
Воины, метнувшие ассагаи, принялись отступать от воображаемого противника, делая вид, что прикрываются щитами. При этом они извивались, принимая разные позы, как бы наблюдая за брошенными в ответ копьями и уклоняясь извивами тела и прыжками от летящих смертоносных снарядов. Когда все трое скрылись в темноте, их место заняла новая тройка: двое такие же, со щитами и пучками ассагаев, а третий – с длинным, украшенным цветными ленточками кремнёвым ружьём. Сцена повторилась, только владелец ружья, не стал стрелять, а лишь вскинул его к плечу.
– Да убери ты дурную голову, продырявят! – прошипел урядник, дёргая Проньку за рукав. Ассагаи – уже третий или четвёртый «залп»! – пронзали плотную завесу листвы над головами затаившихся забайкальцев. Тот, что пролетел пониже, сбил с головы урядника фуражку.
