Казаки долго, стараясь не шелохнуть ни веточки, ни былинки, подползали к становищу. В любой момент можно было напороться на дозорного; Пронька, ползший впереди, нарочно вымазал физиономию золой из костра, чтобы не белела в угольной черноте африканской ночи.
Дозорного не оказалось; казачки, добравшись до становища схоронились в кустах. Мангбатту не собирались униматься; наоборот, только-только разошлись, и заунывно пели, хлебали что-то из фляг – выдолбленных сушёных тыкв, называемых калебасами, – и время от времени принимались отплясывать. Казаки решили обождать когда нехристи умаются и залягут спать – и вот на тебе, попали чуть ли не под обстрел!
Очередная троица мангбатту вышла к костру, взмахнула ассагаями, и…
– Всё, станичники. – сплюнул урядник. – Нету более моего терпения. Бей нехристей, кто в бога верует!
Олег Иванович, как встрёпанный, вскочил с кошмы, брошенной на охапку тростника – из-за недалёкой рощицы, откуда целый вечер раздавались гортанные вопли и тамтамы давешних налётчиков, доносилась частая стрельба. Мимо костра кубарем пролетел Кондрат Филимоныч; кондуктор выскочил из палатки в одних подштанниках, зато с винчестером и патронташем, висящим на шее, на манер банного полотенца. В глубине, у белой шёлковой палатки мелькнул светлый силуэт – мадемуазель Берта. Даже в такой тревожный момент одета с идеальным вкусом и изяществом…
Негромкие французские реплики и масляное клацанье стволов штуцера – владелица «Леопольдны» изготовилась к бою. И стюард Жиль рядом – как всегда безупречен, аж скулы сводит… и, как полагается верному слуге на африканской охоте, страхует «белую госпожу» с карабином в руках. Вот только дичь сегодня особая, отстреливается, понимаешь ли…
– Барин, отошли бы вы от костра! А то, неровён час, из темноты пальнут!
Это Антип. Отставной лейб-улан босиком, в подвёрнутых до колен портках и распахнутой тропической рубахе-безрукавке. Он и сейчас не забывает заботиться о хозяине. Вон – в одной руке «ремингтон», а другой протягивает хозяйский «лебель». Оптика, как и положено, замотана платком-куфией, приобретённой ещё в Египте. За спиной Антипа – Кабанга в обнимку со своим драгоценным карабином. Суахеле перепуганно озирался и крупно дрожал.
– Будто ждали… – мелькнуло в голове. – Будто и не спал никто. Один кондукто́р в подштанниках, да и тот…
Хотя, отчего же «будто»? После дневной стычки и ранения Садыкова, после того, как мангбатту нарочито устроились в полутора километрах от лагеря, путешественники ни на минуту не расставались с оружием.
Стрельба участилась. Всё громче неслись вопли – странные, вибрирующие, будто кричала в кустах стая невиданных птиц. Бухнуло, перекрывая другие звуки, ружьё – кто-то из чернокожих воинов успел подсыпать затравку на полку мушкета. Россыпь винтовочных выстрелов на несколько секунд затихла – и снова отозвалась перестуком. «Птичьи» вопли заглохли, утонули в гортанных проклятиях на чужом языке, в криках ужаса и боли.
– Господин Семёнов, за мной! – к Олегу Ивановичу подскочил Садыков. Рука на перевязи, наган в здоровой руке, в глазах – решимость и недоумение. – Надо занять оборону за палатками, в кустах. И где, чёрт возьми, урядник с казачками?
– Похоже, воюет. – ответил Семёнов, вышагивая за офицером. – А он вам что, не доложился? Вот уж не ожидал от станичников таких вольностей!
Даже в темноте, со спины, Олег Иванович увидел – или угадал? – как покраснел Садыков. Ещё бы – начальник ставил по сомнения его качества офицера и командира.
«То-то, голубчик, терпи, – злорадно подумал Семёнов. – Распустил подчинённых, вот они и решили проявить инициативу. Ну и пограбить заодно, а как же? Вон как жадно смотрел Пронька на грубые золотые браслеты и ожерелья мангбатту. Да и урядник косился, чего уж там… казачки есть казачки – да простят меня иные-прочие, но страсть к разбою у этой публики на генетическом уровне. Но – храбры, этого не отнять, даже жаль несчастных мангбатту. У негритянских воинов нет ни единого шанса – и дело тут не в современных винтовках и револьверах.
Пальба затихла. Треснули с неравными интервалами ещё несколько выстрелов – они звучали по-другому, короче и как-то суше. «Револьверные. – подумал с отвращением Семёнов. – Раненых добивают. Что это казачки разлютовались? Не дай Бог, кого из них подстрелили… ну, урядник, ну щучий сын, вернись только – я тебе устрою степную волю и воинскую дисциплину! Ты у меня узнаешь, как родину любить, Ермак недоделанный…»
