— Вы, разъяренный, пошли на встречу с кладоискателем, — сказала гадалка, — но тот совершенно спокойно заявил, что вы всего-навсего не так расшифровали карту-схему. Надо было работать с соседним домом, домом Евдокии Ермаковой. Это он вам и посоветовал. То есть предпринять еще одну попытку и взяться за другой дом. На это вы отреагировали резко: прикончили его на месте из того самого карабина. Вам не столько были дороги напрасно потраченные деньги, сколько нанесенная вашему больному самолюбию обида. Хотя и тратиться на покупку еще одного дома вы не собирались: решили просто избавиться от старухи, которую повесить вам не составило труда. Вы намеревались «договориться» о доме с ее сыновьями, которые, на ваш взгляд, ничего из себя не представляли. Особенно Леня, выпивающий и даже спившийся, на которого вы и возлагали главную надежду, не зная, что дом завещан другому сыну. Однако напрасно вы думали, что в самоубийство Ермаковой кто-нибудь поверит…
Мокрый вдруг сорвался с места и бросился на Милославскую. Джемма прыгнула на него и зубами вцепилась ему в плечо, от чего тот дико взвыл и упал на пол лицом вниз.
— Мрази! — завопил он.
Овчарка наступила на него передними лапами и громко залаяла.
— Умница! — сказала, поднявшись, Милославская. — Ну, Семен Семеныч, вызывай оперов. Вот он, преступник, готовенький. Этим своим рывком он вину свою и признал, — Яна указала на Мокрого.
— Да, признал, — процедил тот, — но у меня хорошие адвокаты.
— Боюсь, они вам не помогут, — парировала гадалка, — на вас два убийства.
Милославская достала из сумки сотовый, который «похитила» у охранника, и протянула его Руденко. Тот быстро набрал знакомый номер и, широко улыбаясь, гаркнул в трубку:
— Вперед, ребята!
Следом Три Семерки назвал адрес и, похлопав Яну по плечу, произнес:
— Ты гений.
В этот миг с пола раздалось:
— Если бы меня не предали, этот гений никогда не распутал бы этот клубок…
Милославская ничего не ответила и только ухмыльнулась в ответ.
— Ну, — выразительно произнес Федотов, — высоко подняв фужер с шампанским, — за Яну Борисовну!
— За Яну, — ответил ему Витька Ермаков и, приложив свой бокал к губам, осушил его до дна.
