Было организовано волостное управление, державная варта и прочее. Оккупанты объявили приказ о сдаче в 24 часа оружия, требовали свезти все взятое у помещиков имущество, инвентарь. И этот приказ с радостью бросились исполнять немецкие прихвостни. Начались аресты, расправы, наложение контрибуций, конфискация имущества, система заложников, избиение шомполами. У помещения волостной управы на столбах и деревьях было повешено семь человек, среди них Семен Никущенко, Василий Похила, Ефим Стадниченко, Илья Кузьменко. Тела повешенных хоронить было запрещено, их через несколько дней, неизвестно где зарывали сами оккупанты. Были расстреляны: Моисей Калиниченко, Павел Кузьменко, Иван Махно, М. Кириченко, Н. Кульбашный и многие другие. Тогда же у Нестора Махно сожгли все подворье и расстреляли его брата Емельяна. Много людей было казнено в прилегающих к Гуляйполю селах.
Гуляйпольский гарнизон вначале состоял из чехов и словаков, которые понимали язык и общались с населением, но потом его заменили на отряд мадьяр с австрийским офицерским составом. Зверствам этого отряда не было предела.
— Вот так-то, — со вздохом закончил Зуйченко свое повествование, — уже язык заплетается.
На дворе светало, в городе погасли огни. Слушатели устали и, зевая во весь рот, ругали фронтовиков. Потом мы крепко уснули.
— Ну, что, едем вместе? — спросил меня Зуйченко, когда проснулись.
— Поедем вместе! — ответил я. — Лелея мечту с головой войти в махновское движение.
По рассказу Зуйченко, я представлял себе махновщину как анархо-советское движение, в котором, естественно, должна была быть политическая, военная и гражданская организации, способные давать направление восставшему народу. Когда, бывало, случайные люди, проезжавшие махновский район, рассказывали противоречиво, что Махно — неуловимый, непобедимый палач буржуазии и благодетель пролетариата, или, что Махно — суровый, беспощадный деспот, убийца и громила, которого мир не знал, что Махно, подчинив себе деревню, разрушает железную дорогу, грабит рабочие организации и кооперативы, — я терялся. И что-то во мне шептало: не верь, поезжай, убедишься:
Мы поехали...
Подъезжая к станции Волноваха, наш поезд остановился у светофора. Вдруг справа от насыпи — залп, другой...
— Что это? — спрашивали пассажиры выглядывая из вагонов.
Моим глазам представилась кровавая картина. Пять неизвестных в одном белье лежали на земле расстрелянные...
Мы подъезжали к фронту. На станции Розовка толпился какой-то отряд. Судя по одежде, можно,было подумать, что это какие-то артисты отправляются на гастроли. Здесь были украинские вартовые, старики с красными лампасами с Дона, немцы с ближайших колоний, государственная стража Деникина и австрийцы. За светофором стоял бронепоезд, на котором русский офицер в бинокль осматривал далекий горизонт. Австрийские офицеры на перроне о чем-то горячо спорили. Из немецких колоний тянулись подводы с продовольствием.
Как я узнал, это был смешанный отряд под командой генерала Май-Маевского[85]. Австрийцы собирались уходить на Волноваху, а на их место ожидали прибытия чеченской дивизии. Как и на Волновахе, здесь поезд осмотрели, проверили документы, а затем мы поехали дальше.
Отъезжая, я посмотрел в окно на дорогу, ведущую со станции в ближайшую немецкую колонию. На деревьях, вдоль дороги, болтались вытянувшиеся человеческие тела, рядом толпились солдаты. Повешены были пленные махновцы.
По обе стороны дороги виднелись окопы, в которых спали солдаты непробудным сном. Далее тянулась новая линия укреплений, опутанная колючей проволокой, впереди рыскала кавалерийская разведка белых. Разведчики остановили поезд и сказали, чтобы на паровозе вывесили белый флаг. Мы въезжали в район, занятый Махно. Передовая группа махновцев, видимо аванпост, поднявшись из окопов, остановила поезд. Они, как и белые, прошли вагоны, осмотрели вещи, проверили документы и отпустили нас, за исключением трех немцев.
— Сюда, хлопцы... это же из Розовки!.. Я их, тварей, всех знаю, — выталкивал из вагона трех немцев высокий, худощавый махновец. Они упирались. Группа махновцев подбежала к ним с криком: «А, вот они, голубчики! В разведочку приехали?»
— А-ну-ка, Крейцер, сознавайся, где сыновья? В карательном отряде? А помнишь, как я служил у тебя? Помнишь, как я в Красную гвардию записался? А помнишь, как ты и сыновья твои привели карательный отряд в Темры и хату мне сожгли? — допрашивал коренастый, средних лет, мужчина. Немец только пожимал плечами и плакал.
— Скидай, скидай одежду, видишь — люди голые, да живее поворачивайся! — проговорил командир. — Ану, хлопцы, в штаб Духонина их! — отдал он распоряжение и, повернувшись, приказал машинисту трогать.
Я видел, как их кололи штыками, били прикладами, как они, падая, бежали от полотна в поле, как махновцы нагоняли и снова кололи...
