Мария Ивановна осеняла меня крестным знамением и давала просфорку, которую надо было съесть натощак.
Иногда я видел ее, подойдя к окну своей комнаты, смотревшему на ворота. Это были чугунные ворота, оставлявшие место также и для калитки. Чугунные пики с острыми навершиями затрудняли процедуру перелезания через ворота, когда они были закрыты. Сейчас этих ворот уже нет. Они исчезли в недавнее время, когда сограждане уяснили себе всю пользу тяжелых, цветных и черных металлов. Задолго до этого исчезла медная ручка у парадных дверей, прикасаясь к которой я любил вспоминать те светлые моменты познания жизни, даже если это происходило на уровне законов физики, когда мы, пяти-шестилетние, по очереди припадали розовыми языками к тускло мерцающим из-под инея, покрывавшего их, желтым граням.
Языки примерзали, казалось, раньше соприкосновения с поверхностью металла, и особую радость доставляло освобождение от этой мучительной, но и сладостной, как многие искушения, связи. Мы с болью отдирали наши языки от медной поверхности, оставляя на ней мельчайшие лоскутки нежной кожи.
Марию Ивановну можно было видеть чаще всего днем, возвращающейся после заутрени от Ильи Обыденного или ближе часам к пяти спешащей ко всенощной. Шла ли она домой или из дома, она никогда не проходила через широкий проем ворот, но всегда пользовалась калиткой. Ее примеру следовала моя мать и без всяких пояснений посоветовала так же поступать и мне. Позже я нашел разгадку этого совета, и не одну, — в Святом Писании и подумал о том, что только «самостоянье человека», воспетое Пушкиным, уводит его от проторенных путей.
На этих страницах я попытался вспомнить о своих первых встречах с Пушкиным. Но получилось так, что я рассказал о своих встречах с Ариной Родионовной, да еще в трех лицах…
Г6-87-12… Когда мне порой бывает невесело, рука моя непроизвольно тянется к телефону, чтобы набрать эти шесть знаков и пригласить к телефону Лику, Нику или того вихрастого мальчика, который, высунув от усердия язык, трудится над портретом Пушкина. Если он, конечно, не играет в это время во дворе в футбол.
Мне нет и года
Моя первая книжка «Прыг и Скок» и мои первые рисунки в ней.
Мне 6 лет.
Рисунки и стихи из моего «футбольного» блокнота. Вратарь «Динамо» Алексей Хомич.
Классическое издание книги В. Вересаева и литографии Пушкина, Дантеса и Гончаровой из него.
Мои «пушкинские» рисунки в 6–7 лет.
Пристрастие к рисованию портретов реальных и воображаемым лиц спустя 20 лет я обнаружил в черновикам А. С. Пушкина, когда знакомился с его рукописями.
А. Хржановский. Детские рисунки.
Ю. Хржановский. Двор дома № 10 в Мансуровском переулке. Вид из окна. 1939 г.
Я (справа) с соседом Юрой Оленчуком у ворот нашего дома.
Особняк со львом на Остоженке (арх. Л. Кекушев).
А. Хржановский (7 лет). Демонстрация.
Я давно мечтал сделать фильм по рисункам Пушкина. Хорошо помню момент зарождения этого замысла. Шел я как-то по улице Горького, поднимаясь вверх от Охотного Ряда. И зашел по привычке в магазин «Академкнига», директором которого долгие годы был мой дед.
Это было году в 1966-м. Деда уже не было в живых, но продавцы букинистического отдела меня знали, знали и о моих интересах и предлагали мне кое-что из того, что, по их мнению, могло меня заинтересовать.
И вот я листаю книгу Абрама Эфроса «Рисунки поэта». Еще не читая ее, а только пролистывая, вижу повторяемость отдельных сюжетов, летящий почерк пушкинской графики, ее динамичность и то, как рисунки будто на моих глазах оживают и вызывают в памяти звучание стихов…
Но подойти вплотную к тому замыслу мне удалось только в 1974 году. Несколько месяцев я провел в Рукописном отделе музея Пушкина в Москве, где лист за листом перебрал все рукописи поэта.
Но сценарий, который я написал, был отвергнут высоким начальством с резолюцией «не соответствует специфике мультипликации». Предполагалось, что там, наверху, чиновникам лучше, чем кому бы то ни было, известна эта самая специфика…
В расстроенных чувствах я прихожу в любимый музей. И вдруг, как сказали бы очевидцы этого момента, если бы они оказались вместе со мной в большом зале музея, «лицо его начинает светиться нескрываемой радостью». По всему периметру огромного зала ковровой развеской, один к другому, были вывешены сотни детских рисунков…
Рисунки были присланы в Москву со всех концов страны к 175-й годовщине со дня рождения Пушкина. Я понял: вот что должно было меня утешить не только как зрелище, но и как возможность поделиться этим чудом с другими людьми.
В то время для «Союзмультфильма» много и успешно сочинял невероятно талантливый детский писатель Эдуард Успенский. Он великолепно чувствовал и знал психологию детского восприятия. Я пригласил его в соавторы. Мы решили, что озвучен фильм должен быть также детскими голосами.
«Пойдем в ближайшую школу, там меня знают, я у них выступал, — сказал Эдик, — идем прямо в младшие классы…»