Однажды я был в гостях у Гариных. Это случилось вскоре после того, как на Международном кинофестивале в Каннах был показан фильм «Ведьма» (Ленфильм, 1958 г.) по рассказу Чехова, в котором Гарин сыграл роль дьячка. Игра Гарина была отмечена специальным призом жюри, о чем нас оповестила отечественная пресса.
Посреди вечера раздается телефонный звонок. Гарин берет трубку, слышит голос на другом конце провода, и лицо его освещается нежной улыбкой. Он слушает собеседника, продолжая смущенно улыбаться, и только приговаривает в ответ: «Спасибо, Пердочка… Спасибо, Пердочка…»
Когда кладет трубку, сообщает «Звонила Пера Аташева, вдова Эйзенштейна, поздравляла с каннской наградой».
Среди книг, стоящих у меня на полке, есть одна из библиотеки Эйзенштейна — «Sittengeschichte des Theaters». Когда я беру эту книгу в руки, я вспоминаю о том, что Эйзенштейн и Гарин вместе учились в Высших театральных мастерских у Всеволода Мейерхольда и были любимыми учениками Мастера.
Книга богато иллюстрирована работами художников, столь любимых Гариным, Эйзенштейном и их Учителем. На форзаце — автограф Перы Моисеевны Аташевой: «Самому дорогому Эрасту из всех Эрастов с любовью — Пера. 1953».
…А эта вещь принадлежит моей жене Маше. Появлению ее в нашем доме мы обязаны дружбе с замечательными «стариками» — Сергеем Александровичем Ермолинским и Татьяной Александровной Луговской.
Ермолинский дружил с Булгаковым, и когда Михаила Афанасьевича сразил смертельный недуг. Сергей Александрович вместе с женой М. А Еленой Сергеевной не отходил от постели друга.
После смерти Булгакова Елена Сергеевна продолжала дружить с Сергеем Александровичем, женившимся к тому времени на сестре поэта Владимира Дуровского Татьяне Александровне — талантливой художнице и, как оказалось впоследствии, незаурядной писательнице, написавшей на склоне лет свои воспоминания о детстве.
Дружба Татьяны Александровны и Елены Сергеевны продолжалась много лет, вплоть до ухода из жизни Елены Сергеевны.
Е. С. Булгакова любила делать подарки. Сергею Александровичу она подарила перстень М. А. Булгакова. А среди подарков, сделанных Татьяне Александровне, была элегантная шляпа, привезенная Еленой Сергеевной из Парижа, — кажется, это был ее первый выезд за границу.
Незадолго до своей смерти Татьяна Александровна подарила эту шляпу из черного велюра, с черной шелковой лентой вокруг тульи и такой же окантовкой полей, моей жене, к которой она относилась с особой любовью. И хотя шляпа эта представлялась Маше не вполне совместимой с ее обликом, скорее застенчивым, чем горделивым, она все же попробовала однажды надеть ее. Но как только она вышла на улицу, поднялся сильный ветер, который сорвал шляпу с головы и понес вдоль улицы. Маше удалось ее догнать и водрузить на постоянное место, каковым, как порт приписки для отслуживших свой век исторических судов, явился старый платяной шкаф.
Продолжаю путешествие по книжным шкафам. В одном из них живут два моих старинных друга — Иван и Федор. Это тряпичные куклы. Сшила мне их моя иркутская бабушка, когда я с мамой оказался в эвакуации на ее родине — в Иркутске.
Это сейчас я могу наблюдать, как одна из самых больших емкостей, кубатурой своей ненамного уступающая платяному шкафу в квартире, где живет мой десятилетний внук, доверху заполнена игрушками — мягкими и жесткими, надувными и механическими, пластиковыми и электрическими. Часть этих игрушек — подарки любящих бабушек и дедушки, которые порадовали прежде всего самих себя возможностью доставить радость своему любимому внуку.
Во времена же моего раннего детства, совпавшего с началом войны, картина была иная. Мы довольствовались по большей части самодельными игрушками. Иван — в красной рубахе, черных штанах и черной шапке — был шофером. Федор был одет в матроску с гюйсом. Федоровское лицо одарил глазами и ртом неумелый его владелец трех лет от роду.
Насчет профессии Ивана у бабушки сомнений не было: я, как всякий мальчишка, был помешан на автомобилях и с благоговением смотрел, как на чудодеев, на тех, кто ими управлял.
В детстве я страдал отсутствием аппетита (как бы это усовершенствовало мою жизнь сегодня!). Хоть как-то покормить меня удавалось бабушке исключительно под рассказы о том, какой — пока я спал — приезжал автомобиль, и какого у него цвета были колеса, а какого руль, и во что был одет шофер (полагалась полная раскраска всех деталей его костюма, включая непременный кушак (ну как же: «…сидит на облучке в тулупе, в красном кушаке…»)). Таким образом, я давал бабушке надежду на то, что будет съедено ровно столько ненавистной мне манной каши на воде, сколько цветов будет задействовано в ее описании явления шофера за рулем полуторки или даже автобуса (чаще всего — голубого).
Отец, вернувшийся после войны из Германии, где он оказался в составе фронтовой бригады артистов, привез мне в подарок три крошечных гоночных машинки: красную, синюю и белую. Машинки различались по форме и по названиям, которыми обозначил их отец: додж, бьюик и шевроле.