Дорогие мои… хорошие… полностью

Нет, нет, вы не могли меня заподозрить в симпатии к тому «крупному менеджеру», в любви к которому расписалась половина нашей страны. Речь пойдет как раз о том великом грузине, чьи родственники сами пострадали от убийственной, в прямом смысле этого слова, деятельности вышеупомянутого «менеджера». О философе и ученом, все профессиональные и человеческие усилия которого как раз были направлены на развитие задавленных в нашем обществе ростков свободы. Тот, о ком я хочу рассказать, тоже был грузином и курил трубку (об истории, прямо связанной с этим его увлечением, я расскажу чуть позже). Долгие годы он оставался символом просвещенности, лидером интеллектуальной элиты, причем не только грузинской и российской, но и мировой. После того как были отменены ограничения и запреты советской власти, он стал много путешествовать: зарубежные университеты и философские общества наперебой стали приглашать Мераба Мамардашвили с лекциями и докладами — благо он владел в совершенстве несколькими иностранными языками.

Как надо было знать, например, французский, чтобы не только читать в подлиннике многотомный цикл романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», но и написать на основании философско-психолого-лингвистического анализа масштабное исследование об этом цикле. Кстати, обильно цитируемые отрывки из него приводятся Мерабом Константиновичем в собственном переводе.

И вот тут я хотел сказать то, ради чего, собственно, и взялся за перо. Если у тебя, дорогой читатель, еще остались силы после чтения Устиновой и Донцовой и просмотра «Глухаря» — употреби их с пользой для ума и сердца. Ибо чтение книги Мераба Мамардашвили «Лекции о Прусте» может представиться совершенно упоительным занятием.

Вы можете убедиться в этом, прочтя хотя бы несколько отрывков из «Лекций о Прусте». Например, вот эти:

…Каждый — читатель самого себя… Роман Пруста — это предложение читателю воспользоваться им для того, чтобы решать собственные задачи; поэтому читатель может воспользоваться им произвольно, как своего рода машиной, которая производит какие-то эффекты, и читатель может ее использовать, чтобы в себе самам произвести какие-то эффекты. Такова его идея «произведения-машины». У Пруста роман строится как бы клочками, в нем нет никакой единой временной линии, сама форма позволяет осуществлять переход из одного времени в другое. Роман Пруста — машина рождения. В том числе другого человека, который не написал или не писал романа, то есть и нас, если мы внимательно читаем.

Как, вы еще не держите в руках том Пруста? Мне лично после такого разъяснения трудно было воздержаться от соблазна время от времени брать в руки любой из этих томов или «Лекций» о нем Мераба Мамардашвили, чтобы «решать собственные задачи».

Цитировать Мераба можно бесконечно, как пересказывать любимые фильмы. Чтение его трудов доставляет радость почти физическую, не говоря о пользе такого занятия, ибо, как мы помним, «следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная» (Пушкин).

Нас, обывателей, обычно страшит и отпугивает слово «философия». Книги же Мамардашвили читаются с относительной легкостью еще, может быть, потому, что в них, помимо следования «мыслям великого человека», есть еще и свет какого-то сугубо личного отношения автора к тому, о чем он пишет, так что, читая их, ты погружаешься в нечто сокровенное, личное, как это бывает при чтении талантливо написанного дневника или мемуаров.

Между прочим, к подобным мемуарам можно отнести книгу известной сценаристки Наталии Рязанцевой «Не говори маме». (Читателю должно быть известно имя Рязанцевой как автора сценариев замечательных фильмов «Долгие проводы» Киры Муратовой, «Чужие письма» и «Голос» Ильи Авербаха и других.)

Наташа была замужем (последовательно) за художниками, чье творчество во многом определило картину нашего киноискусства шестидесятых — семидесятых годов, — Геннадием Шпаликовым и Ильей Авербахом. Мераб Мамардашвили, как и моя жена Маша и я, был другом Рязанцевой и Авербаха. Видимо, это обстоятельство предопределило неизбежность и нашего знакомства с Мерабом.