— Разница в том, что твое — это твое, а мое — это мое, — уже более твердым голосом произнес друг.
Так я получил наглядный урок уважения к частной собственности.
Этот день рождения был для Мераба пятьдесят девятым. И поскольку было известно, что дни рождения Мераба и моей жены отстоят один от другого всего на несколько дней и десять лет, а будущий год для обоих должен был стать юбилейным, условились, что эти два юбилея мы будем справлять вместе — так предложил Мераб.
Увы, этому не суждено было сбыться.
Мераб Константинович Мамардашвили умер от приступа острой сердечной недостаточности в московском аэропорту Внуково, откуда он должен был лететь в свой родной Тбилиси.
Казалось бы, профессия и весь следующий из этого склад натуры должен был бы оберегать философа от острых переживаний и потрясений. Но все знавшие Мераба не могли не видеть, с какой взволнованностью, тревогой и болью переживал он все происходящее на его исторической родине.
Должно быть, он не раз вспоминал в последние годы своего великого предшественника и коллегу Архимеда, который, увидев тень воина-иноземца на земле, в том месте, где философ возводил чертеж своих доказательств, только и мог воскликнуть: «Не тронь мои чертежи».
Но история новейшего времени — это тотальное наступление варваров на просвещение, воинствующего невежества и мещанства — на культуру.
Шестьдесят шестой сонет Шекспира мог быть если не написан в стихах, то изложен в прозе Мерабом Мамардашвили. Как и строки Пастернака:
М. Мамардашвили. 1980-е гг.
— Так часто обращался я к нему…
Я дружил с ним без малого полвека.
В последние годы мы не виделись, общались только по телефону, но это никак не сказалось на моем ощущении Петра Ильича Гелазонии как одного из самых близких и дорогих для меня людей. Вот и накануне того, как отправиться в путешествие на Дальний Восток — в Японию и на Сахалин, я позвонил Петру Ильичу. «Чувствую себя нормально», — сказал он. Я слышал в трубке, как он трудно дышит, но знал, что своему правилу — не огорчать и не беспокоить друзей и близких — он не изменит до конца. И он взял с меня обещание позвонить ему сразу по возвращении.
Кто знал, что конец наступит так скоро и так внезапно, ведь мы всегда рассчитываем если не на бессмертие, то на долголетие тех, кого любим…
Мы познакомились в 1963 году. Наша общая приятельница, зная, что я нуждаюсь в каком-либо заработке, подумала, что журнал «Семья и школа», в котором работал Петр Ильич, и есть то место, где я могу попробовать свои силы как автор очерков или репортажей.
Помню гостеприимный дом в конце Хорошевского шоссе — кажется, он был из тех, что строили после войны пленные немцы.
Кстати, во время службы в морской пехоте в 1969–1971 годах я приезжал в составе парадного расчета в Москву. Парадная площадка, где располагались войска и проходили тренировки, находилась на Ходынском поле за аэровокзалом и тыльной своей стороной выходила как раз к дому Гелазонии, так что в этот период я появлялся в доме на Хорошевке, гремя подковами сапог и «благоухая» сермяжным запахом ремня и портупеи, особенно часто.
Я знал, что у Петра было немало авторов и сотрудников, которых он высоко ценил. Возможно, с кем-то из них, и не только из них, он дружил. Но дружил, так сказать, отдельно, не желая посвящать в свою дружбу третьих лиц.
Я же, в силу особенностей своего характера, не мог отказать себе в удовольствии поделиться своими друзьями с новым другом. Так Петр Ильич вошел в круг моих друзей. Я имею в виду друзей не многочисленных, а самых близких. С первого же знакомства Петр Ильич сделался любимцем моих родителей, а затем и моих старших друзей — Эраста Павловича Гарина и его жены Хеси Александровны Локшиной.
Иногда Петр заказывал мне какие-то материалы для своего журнала. Впоследствии, когда я более или менее встал на ноги, сперва получив постоянную работу на киностудии, а затем оказавшись на довольстве в воинской части, я перестал остро нуждаться в приработке. Но вот возник момент, когда уже сам П.И. обратился ко мне с просьбой помочь журналу и время от времени писать для него что-нибудь.
Я всегда делал это с удовольствием. Более того, в привычку вошло на все смотреть глазами «собственного корреспондента», и сплошь и рядом, видя что-нибудь интересное в своих путешествиях или переживая яркие впечатления, ловил себя на мысли: «Надо бы это попробовать изложить на бумаге… для Петра».
Дружба предполагает обычно общие увлечения. Для кого-то это походы в баню, для кого-то — рыбалка, охота да и просто совместные посиделки за бутылкой.
Для нас с Петром таким увлечением был футбол.