После этого я встречал еще как-то Николая Робертовича у нас на студии. Фильм, так понравившийся Н. Эрдману, настолько не понравился «на противоположном конце провода», что буквально на следующий день после просмотра фильма в Госкино я был экстренно призван в ряды Вооруженных Сил. Мне предстояла двухгодичная служба на Балтике в войсках морской пехоты. А это для меня означало, помимо всего прочего, отсрочку моей мечты — поставить гоголевский «Нос» по еще не написанному сценарию Н. Эрдмана.
— Вот расквитаюсь со всеми долгами, вернусь — и бухнусь вам в ноги, Николай Робертович: напишите для меня сценарий по Гоголю! — мечтал я вслух, обращаясь к своему кумиру.
— Т-т-только п-п-пэ-редупреждаю вас: бухайтесь скорей, не тяните, а то они у меня с-с-совсем скоро отвалятся…
(Увы, не прошло и двух лет, как пророчество Эрдмана сбылось. В августе 70-го года в самой западной точке страны я получил письмо из дома, в котором сообщалось о предсмертных страданиях и кончине Николая Робертовича.
А еще десять с лишним лет спустя Михаил Давыдович Вольпин, любивший, как всякий рационалист, озадачить собеседника вопросом, далеко выходящим за рамки «чистого разума», вопрошал меня: «Можете вы объяснить мне, как, за что, почему Господь послал им столь мученическую смерть? Им, таким светлым людям, как Эрдман и Гарин? Ведь они никогда никому не сделали никакого, во всяком случае преднамеренного, зла?..»).
…Но до моего отъезда на Балтику мне суждено было еще раз увидеть Н. Эрдмана, на этот раз издалека: он, видимо, незадолго до этого вышел из студии и пытался, сойдя с тротуара, поймать такси. Впрочем, скорее всего, он уже провел за этим бесполезным занятием немало времени: вид у него был измученный, пиджак наброшен на одно плечо (стояла страшная жара), высунутая из короткого рукава рубашки изящная рука, уже полу-сникнув, неопределенным жестом еще продолжала взывать о сочувствии — все было бесполезно.
Сердце мое сжалось.
Наверное, я должен был подойти к нему, предложить свою помощь, пусть и сомнительную в таком случае, пренебречь тем заседанием, на которое я опаздывал. Но я, каюсь, не сделал этого: не посмел нарушить этой совершенной в своей противоестественности композиции. Было что-то необъяснимо горестное, щемящее в этой маленькой хрупкой фигуре, обращенной лицом к равнодушному, грохочущему, извергающему клубы удушливого дыма механическому потоку. И в то же время было нечто очень органическое в таком сочетании. Отчего? Может быть, оттого, что Николай Робертович, как это настойчиво повторял впоследствии М. Д. Вольпин, «быть всю жизнь хотел как все» и, зная цену своему гению, никогда в быту не претендовал на какую бы то ни было исключительность, более того, всячески боялся косвенного — со стороны других — намека на нее.
Но нет, не от этого сжалось тогда мое сердце.
До сих пор, когда я вспоминаю Николая Робертовича, перед глазами возникает отделившаяся от общего потока одинокая фигура. Мимо несутся могучие КамАЗы, юркие «Москвичи», автобусы со свисающими из дверей гроздьями пассажиров. И никому нет дела до этой фигуры. Прощай, умнейший из современников! Прощай, великий писатель! Это только пока — никто не узнает тебя, печальный сатирик, не различит впопыхах тех отметин, что оставил на судьбе твоей наш общий родимый, наш «век-волкодав»…
Как не расслышит в «разорванном в куски» воздухе брошенные в пространство слова бедного нашего соотечественника: «Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего…»
1989
Э. Гарин в роли Павла Гулячкина в спектакле ГосТИМа по пьесе Н. Эрдмана «Мандат». 1925 г.
В. Маяковский, Н. Эрдман, Вс. Мейерхольд. 1928 г.
Н. Эрдман на фронте.
X. Локшина. 1970-е гг.
Э. Гарин в роли Гулячкина. Этот рисунок М. Вольпина висел в доме у Гариных.
Мемориальная доска в Томске на здании местного театра, где, находясь в ссылке, работал Н. Эрдман в 1935–1936 гг.
Страница сценария Н. Эрдмана по сказке Вс. Гаршина «Лягушка-путешественница». Фильм по этому сценарию был поставлен режиссерами В. Котеночкиным и А. Трусовым в 1965 г.
Н. Эрдман (в первом ряду в центре) среди работников студии «Союзмультфильм».
Н. Эрдман. 1960-е гг.
Из этого дома я всегда уходил с неохотой и с радостью возвращался в него. Делаю это и сейчас.
В первые послевоенные годы я помню вечера за круглым столом, под большим оранжевым (во всяком случае, именно таким он изображен тогда на рисунке шестилетнего мальчика) абажуром в гаринской гостиной на Смоленском бульваре. Помню сестру Э. П. Татьяну Павловну, поражавшую сходством с братом, Хесину тетю Женю, доживавшую последние годы в доме племянницы, Татьяну Викторовну Сукову, актрису акимовского театра, часто наезжавшую из Ленинграда и также останавливавшуюся у Гариных, кошку Кляксу и тот жест, которым подзывал ее Гарин. Я так и вижу этот жест: тихое постукивание пальцами по колену, которым Гарин подавал Кляксе сигнал, означавший приглашение немедленно на него вспрыгнуть.