Любимым анекдотом Мейерхольда был анекдот про посетителя дорогого ресторана и официанта. Посетитель делает заказ, предвкушая изысканную трапезу, и подробно диктует официанту — а тот все записывает, — как приготовить мясо: из какой части следует вырезать кусок, как его надо обработать… на каком огне, на какой сковороде, на каком масле и сколько минут жарить, какими специями приправить… Официант понимающе кивает, все аккуратно записывает и лестными словами оценивает гастрономические пристрастия клиента и его вкус… Затем удаляется, идет на кухню и от дверей кричит, обращаясь к повару: «Сенька! Антрекот — раз!..»
Это выражение нередко употреблялось Хесей Александровной в оценке некоторых произведений: «Это же антрекот — раз!..»
Однажды, после того как совсем юный Эраст Гарин сыграл главные роли в спектаклях, гремевших на всю Москву и вошедших впоследствии во все энциклопедии, Мейерхольд собирался поручить Гарину новую роль. Зинаида Николаевна Райх, привыкшая слышать от мужа похвалы и получать главные роли во всех спектаклях, возревновала его к Гарину и устроила публичную сцену, лейтмотивом которой были слова: «Ты… (шли нелестные определения) сошел с ума! Ты строишь театр для Гарина!..»
Локшина, бывшая свидетельницей этой истерики, взяла ведро с водой, для каких-то целей стоящее рядом с бушующей женщиной, и окатила ее из этого ведра… Та мгновенно умолкла и тут же покинула место действия. Мейерхольд обратился к Локшиной: «Хеся, вы поступили правильно, это был единственный способ привести Зинку в чувство… Но ведь домой-то идти с ней не вам, а мне…»
Пьеса Маяковского «Клоп» репетировалась Мейерхольдом параллельно с пьесой Ильи Сельвинского «Командарм 2». После репетиции своей пьесы Маяковский часто оставался в театре, чтобы послушать стихи Сельвинского, которые ему очень нравились. Некоторыми из них он был буквально заворожен и с удовольствием декламировал. Особенно нравились ему монологи начдива Боя:
Сколько раз слышал я, как Хеся Александровна с упоением декламировала эти стихи!..
Эти выражения часто и всегда кстати возникали в речи X. Локшиной…
Если говорить о некотором сходстве в интонациях Гарина и Эрдмана — что утверждали многие, — то сходство это основано прежде всего на двух вещах: на безграничном уважении к слову и на понимании его образных возможностей, выражаемых прежде всего в поэзии. Эта любовь к слову не только в его звучании, но и в построении фразы, где важны и мелодия, и ритм, делает неповторимыми тексты эрдмановских пьес.
Николай Робертович не упускал случая продолжить отношения со словом и за рамками творческих задач.
Хеся Александровна вспоминала, что, когда Эрдман жил у них, он выходил к завтраку со словами: «Хеся, бросайте веревку». Это походило на клич альпиниста, а на самом деле означало приглашение к игре наподобие буриме, когда кто-то называл слово, а тот, кому бросили эту «веревку», должен был сочинить строку с этим словом и уже эту «веревку» бросить в ответ с предложением продолжить игру…
За столом у Гариных говорили о чем угодно, но только не о том, что Петр Иванович оставил Марию Васильевну, а Надежда Петровна ушла от Тимофея Гавриловича к Ивану Алексеевичу.
Всем было интересно обсудить новый фильм знаменитого итальянского режиссера Пьетро Джерми «Машинист», который только что дублировала Локшина, или спектакль Стрелера «Арлекин — слуга двух господ», или догадки Трауберга о том, чем Морис Шевалье повлиял на Ива Монтана…
Уж как все радовались открытию нового таланта — первому фильму Василия Шукшина! Или явлению Смоктуновского в роли физика Ильи Куликова в роммовских «Девяти днях…»!
Когда начали выходить журналы с публикациями известных писателей или вышел сборник «Тарусские страницы», стали говорить о них. И, конечно, неисчерпаемыми темами были произведения классиков.