Из моего перечня деяний Марии Алексеевны Валентен может сложиться впечатление, что она в высшей степени деловая женщина, ничем, кроме исполнения своего долга перед памятью Мейерхольда, не интересовавшаяся.
На самом деле у нее хватало душевной щедрости на то, чтобы помогать всем нуждающимся в ее помощи; находилось время, чтобы следить за новостями театральной жизни, благо, лучшие театральные режиссеры почитали за честь пригласить Марию Алексеевну на премьеру; хватало чувства раскрепощенности, юмора и такта, чтобы объясняться с президентом страны во время вручения Госпремий (Марии Алексеевне эта премия была присуждена за деятельное участие в создании Центра имени Мейерхольда).
Друзья, знавшие Марию Алексеевну в течение многих лет, тем более десятилетий, называли ее Машей. Она сама на этом настаивала.
— Андрюша, вы должны сделать фильм о деде. (Так она называла в разговоре Всеволода Эмильевича.) Я вам буду помогать во всем, — говорила мне она при каждой встрече.
— Я хотел бы сделать фильм о вас. Я даже название придумал.
— Какое?
— «Внучка Зонтика».
Она добродушно рассмеялась в ответ.
Сама, видимо, этого не подозревая, она была продолжением и частью той великой игры, которую в свое время затеял Мастер…
Игоря Ильинского я впервые увидел в кино — это был, кажется, «Праздник святого Иоргена».
Но полюбил я его в продолжение своей любви к Гоголю, когда услышал по радио запись спектакля «Ревизор», где Ильинский играл Хлестакова. Я знал о легендарных мейерхольдовских спектаклях с участием Ильинского. Ничего подобного не происходило в творческой биографии мастера на подмостках академического театра…
И тут Ильинский предпринимает шаг, решиться на который мог только гениальный актер, обладающий, как это и должно быть свойственно гению, мощнейшим личностным потенциалом. Он создает свой театр. Театр одного актера. Он идет на эстраду в качестве актера-чтеца не с одним или двумя «номерами», а выучивает несколько сложнейших программ.
Причем обновляет их постоянно.
Это уже не только рассказы Зощенко, которые он и раньше читал блистательно. И не только юмористические рассказы Чехова, такие как «Хамелеон», «Смерть чиновника», «Сапоги», «Пересолил». Он оставляет их в своем репертуаре, но к ним добавляются вещи трагического звучания, которого никак не ждет зритель от прославленного комика.
Многие концерны Ильинского проходили в зале Дома ученых на Пречистенке. Там собиралась публика, приходившая снова и снова услышать рассказ Карла Ивановича из «Детства» Толстого. И каждый раз, когда «Карл Иванович» снимал очки, доставал из кармана платок и начинал долго протирать им очки, опустив голову, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы, слушатели тоже тянулись к своим карманам и доставали платки.
То же самое бывало в финале «Старосветских помещиков» и в чеховском «Горе», когда доходило до того места, где пропойца-токарь, похоронивший жену, попадает в больницу с обмороженными ногами и умоляет доктора, суля ему портсигар из карельской березы и прочие изделия своего ремесла, спасти ему жизнь, а доктор машет рукой и выходит из палаты. «Токарю — аминь», — произносил рассказчик таким голосом, что у слушателей непроизвольно сжималось сердце, ибо в этом была неутомимая поступь тех минут, на которые обречен каждый живущий на Земле.
…Этот урок Игоря Ильинского, сумевшего найти выход для своего волшебного дара в новое для него творческое пространство, стал для меня одним из самых значительных жизненных впечатлений.
Игорь Владимирович был человеком в высшей степени принципиальным и последовательным.
Рассказывают, что однажды во время гастролей Малого театра в Ленинграде спектакль «На круги своя» посетил первый секретарь ленинградского обкома партии Романов. Ильинский, как известно, играл в этом спектакле роль Л. Н. Толстого. И вот по ходу роли он произносит примерно такие слова: «Русский мужик ленив, склонен к воровству и пьянству…»
И вдруг из правительственной ложи раздаются слова партийного босса: «Это клевета! Русский человек трудолюбив и честен…» Может быть, даже с добавлением: «Как это записано в „Моральном кодексе строителя коммунизма“…»
Тогда «Лев Николаевич Толстой» поворачивается к ложе, откуда раздалась реплика, и с подчеркнутой четкостью произносит: «Так вот, русский мужик ленив…» и так далее. После чего из ложи послышался стук кресельных сидений и звук удаляющихся шагов.
…Среди миниатюр, исполнявшихся Ильинским в концертах, были стихи «Из английской народной поэзии» в переводах Маршака. Когда я делал фильм по одному из стихотворений — «Дом, который построил Джек», — вопрос о том, кого пригласить читать эти стихи в фильме, для меня не стоял. На раздолбанном студийном жигуленке я заезжал за Игорем Владимировичем в Колобовский переулок. Этот ничем не приметный дом находился в пяти минутах ходьбы от того двора на Петровке, где летом действовали теннисные корты, а зимой — каток, — любимые места отдыха народного артиста.