Игорь Владимирович принимал меня в своем небольшом кабинете с синими обоями, среди скромного убранства которого обращал на себя внимание портрет Мейерхольда в рамке красного дерева с дарственной надписью — целым посланием-объяснением в любви.
Мы говорили о Мастере. Игорь Владимирович вспоминал, как нелегко далось ему решение покинуть театр, где он сыграл свои лучшие роли: Брюно в «Великодушном рогоносце», Аркашку в «Лесе», Фамусова в «Горе уму»… Высказав доводы в оправдание своего тогдашнего решения, Ильинский сделал большую паузу. Кто знает, о чем в это время думал великий актер, так и не нашедший театра, созвучного его уникальному трагикомическому дару. И попросту — масштабу его мастерства.
Наконец сказал после паузы:
— Мейерхольд уделял большое внимание форме. Мне казалось, что это уведет меня от реалистического театра. Многого тогда я не понимал…
И, помолчав, добавил:
— Второго такого режиссера, как Мейерхольд, не было. И не будет…
Не знаю, чем я вызвал расположение любимого артиста, но только он стал настойчиво приглашать меня посмотреть спектакль «Возвращение на круги своя» по пьесе Иона Друцэ, где он играл роль Льва Николаевича Толстого.
— Только не смотрите этот спектакль по телевизору — говорил он. — Телевизионщики ничего не понимают в работе актера. Знаете, как телевизионщики снимали главную сцену спектакля, в которой Толстой умирает? Они снимали ее сбоку. А зритель должен видеть в это время мои глаза. Это величественный, таинственный момент перехода человека в иной мир. Я не сразу нашел это движение век и то выражение, которое приобретает лицо, когда последнее дыхание слетает с губ. Вот это выражение…
И тут же, почти без паузы, без заметного перехода, Ильинский показал это выражение, вернее, всю последовательность тончайших движений, свойственных этому сокровенному мигу. И, видя мое потрясение от такой неожиданной и физически осязаемой близости к чуду искусства, повторил все сначала, закрепив на сей раз эту метаморфозу заключительным знаком «фермато», как бы стоп-кадром. А потом, также без перехода, снова обратился ко мне:
— Скажите, разве можно такое снимать сбоку?
В другой раз Игорь Владимирович изумил меня, когда наша совместная работа была завершена и он увидел готовый фильм. Его работа, с моей точки зрения, была выше всяких похвал. Он же отнесся к ней иначе.
— Вы сделали все замечательно. А вот я не так прочитал. Я хотел бы прочесть все заново: я теперь понял, как это надо делать…
И на другой день, глядя на экран, где разыгрывалась буффонада насмешек, притворств, погонь и уловок, старый мастер прожил заново жизнь рисованных героев. Как сейчас вижу лицо артиста, озаренное светом экрана, и в этом свете молодые глаза под толстыми стеклами очков — глаза, полные озорства, задора и удовольствия, какое может доставить игра только в детстве…
В какую-то минуту мне захотелось поведать Игорю Владимировичу историю моего увлечения — нет, любви, глубокой и сильной, к его искусству, но вместо этого я сказал какую-то дежурную фразу вроде: «Игорь Владимирович, я ваш старый поклонник».
Я показал старому мастеру несколько своих фильмов. «Ну вот, теперь и я стал вашим поклонником», — сказал Ильинский после просмотра. И надписал свою книгу: «Старому поклоннику от молодого поклонника…»
Почему я вспомнил здесь и снова свел вместе Игоря Ильинского и Марию Валентей-Мейерхольд?
Потому что оба они через всю жизнь пронесли восхищение и благодарную память о том, кто навсегда заворожил, одного — с юности, другую — с детства, неотразимой силой фантазии, магией своего творчества и своей личности?
Конечно, поэтому тоже.
Но что сближает двух моих героев более существенным, как мне кажется, образом, так это их вера. Она питала их усилия во имя больших деяний — и я не знаю, стоит ли проводить границу между свершениями творческими и каждодневным человеческим подвигом, служением великой цели — воскрешения из небытия задвинутого в непроницаемую, казалось бы, тьму общественного забвения другого человека, кем бы он тебе ни приходился и какое бы место он ни занимал бы в нашей расточительной истории.
И здесь я с непоколебимым чувством полной и органической совместимости ставлю рядом имена великого артиста Игоря Ильинского и великой радетельницы о нашей культурной памяти — Марии Алексеевны Валентей, внучки «Зонтика».
Труппа Художественного театра в Ялте. Сидит (крайний справа) Вс. Мейерхольд.
Тот же снимок с заретушированной фигурой Вс. Мейерхольда.
М. Валентей.
Внуки Вс. Мейерхольда. Петр Меркурьев и Мария Валентей в подъезде Музея-квартиры своего деда. Фото А. Хржановского.
В машине сидят: Вс. Мейерхольд, Ю. Юрьев, И. Ильинский, М. Царев.
И. Ильинский в роли Л. Толстого в спектакле Малого театра по пьесе Иона Друцэ «Возвращение на круги своя». 1970-е гг.
И. Ильинский в роли Аркашки Счастливцева в спектакле ГосТИМа по пьесе А. Н. Островского «Лес». 1920-е гг.
Участники вечера памяти В. Э. Мейерхольда в ВТО. 16 апреля 1964 г. В первом ряду сидят: Эраст Гарин (второй слева), далее Игорь Ильинский, Хеся Локшина, Дмитрий Шостакович…