Если компания была хорошая, и повод был подходящий, и возможность его отметить, то Гена был не против, чтобы все происходило, как он написал однажды, «на уровне кинофильма про богатых, но никому ни кабельных людей». Порой у Гены возникало желание присоединить к компании какого-нибудь из любимых друзей. Чаще всего этим «кем-нибудь» бывала Наташа Рязанцева, которую Гена вызванивал и назначал ей свидание за нашим столом. Он любил ее и после того, как они расстались.
Однажды, пригласив ее в «Прагу» и едва дождавшись, когда она займет место за столом, с ходу начал: «Вот послушай — Андрей написал стихи. По-моему, гениальные. Прочти, Андрей…»
Я отказывался — людей, кому я доверял это свое увлечение и изредка читал написанное, можно было сосчитать по пальцам одной руки. Тогда Гена читал за меня то, что запомнил:
«Да, действительно, неплохо», — гудела себе под нос Наташа, считая первую строфу и свою резолюцию достаточным поводом для того, чтобы выпить.
Наташе Гена посвятил такие стихи:
Эти простые стихи, словно проговоренные на ухо любимой женщине, — стихи, в которых есть сплетение быта и лирики, и горечь воспоминания, и сердечное признание, — я считаю, как, впрочем, многие стихи Шпаликова, настоящим шедевром.
А однажды по Гениному звонку на «точку» в ЦПКО прибыл гостивший тогда в Москве Виктор Платонович Некрасов. Знакомя нас, Гена рассказал Некрасову кое-что обо мне. «Вика», — представился мне автор легендарного романа «В окопах Сталинграда». Заговорив о том, что их связывало, Шпаликов и Некрасов с такой нежностью вспоминали о Киеве, что мне, тогда еще не бывавшему в этом великом городе, ужасно захотелось увидеть Днепр, и Подол, и Владимирскую горку, и Андреевский спуск. А когда я впоследствии оказывался в Киеве или перечитывал булгаковские описания города в «Белой гвардии», я непременно вспоминал столик на открытой веранде в ЦПКО, и Гену, и Вику с его спутницей, все пытавшейся накрыть рукой его стопку, но в итоге раньше всех выпивавшей свою. И разговоры о кино, о «Новом мире». И о тогдашнем нашем вожде, любившем показывать «кузькину мать» всем, кто попадался под его горячую руку, начиная от канцлера Аденауэра и заканчивая сидевшими напротив меня Шпаликовым и Некрасовым.
Зная прекрасно цену своему таланту, Гена был лишен и тени зазнайства. Он смущался своей, как он считал, неотесанности, хотя на самом деле мог и выглядеть, и быть вполне куртуазным. Появляясь в нашем доме, он всегда торжественно целовал руку у мамы, не забывал сказать какие-то неформальные, идущие от сердца слова.
О степени его скромности, даже застенчивости говорит вот какое признание: «Я имел возможность, по времени и по возрасту, познакомиться с Б. Л. Пастернаком, с А. А. Ахматовой, но так не вышло, потому что никаких прав на общение не имел…» Что мог сделать такой человек в порядке компенсации за свою скромность? Оставалось одно: надписывать самому себе фотографии кумиров от их имени.
Он имел какое-то врожденное чутье, вкус к искусству, великолепно разбирался в живописи, а друзья-художники любили его как своего.
Гена хорошо знал живопись, любил ее, как вид искусства явно предпочитал другим музам, дружил с художниками.