Среди людей, хорошо знавших Шпаликова, нет человека, который бы не вспомнил о его мистификациях. Это касается не только дарственных надписей на книгах и фотографиях, но и рассказов о путешествиях — то в Конго, то во Вьетнам, а то и в Будапешт во время подавления там восстания в 1956 году. Мы также отделывались общими словами о том, что Гена своим обликом и способом поведения подражает Хемингуэю. Помню, как еще в пятидесятые, вскоре после того, как мы познакомились с Геной, услышали его речь, его стихи, я прогуливался вместе с нашим общим другом по ночной Москве, по Пречистенке и ее переулкам (тогда она называлась «Кропоткинской», а станция метро — одна из первых станций первой линии — называлась «Дворец Советов»), мы говорили о Гене, и мой спутник высказался в виде формулы, в которой заключалось и удивление (как такое могло случиться!), и восторг (но ведь случилось же!): «Суворовец, ушибленный Хемингуэем». Говорю я это потому, что если Гена и подражал Хэму (как мы тогда небрежно называли его), то подражание это было не столько осознанным, а, скорее, интуитивным и абсолютно органичным. И включало оно в себя следование не отдельным чертам внешности или привычкам, вроде свитера толстой вязки под горло или пристрастия к алкоголю, но в такой же степени — любви к живописи. Подобием «павильона для игры в мяч» в Париже, куда Хемингуэй ходил смотреть на голодный желудок Сезанна и импрессионистов, служил четвертый этаж ВГИКа, где находились мастерские художественного факультета.
Как бы Гена ни одевался, он всегда имел вид путешественника. В том смысле, что всегда был «на ходу». Всегда — как бы проездом. И всегда — ниоткуда. «Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую…» Я глядел на него всегда изумленно и восторженно, как глядел на людей, видевших океанские волны с холмов Сан-Франциско или знакомых с Чаплином и Пикассо. Он всегда выглядел так, будто только что вернулся из мастерской великого художника. Казалось, ему были ведомы подлинно высокие жизненные и культурные ценности. Как если бы один из апостолов не спал во время молитвы Спасителя в Гефсиманском саду, и этим апостолом был он.
Помню, как-то у Пены в Черемушках появилась огромная фоторепродукция — боттичеллиевская «Флора». Умелый фотограф разогнал отпечаток до размеров оригинала, наклеил на плотный картон и подарил Гене.
Гена считал, что улыбкой своей загадочной, да и вообще всем обликом она похожа на Инну Гулая. Именно так: она на Инну, а не Инна на нее.
Гена хотел написать стихотворение, посвященное обеим дамам, Флоре и Инне. Начинаться оно должно было так:
И судя по тому, какая вслед за этим воцарялась пауза, как неопределенно и бессрочно зависала в незавершенном жесте Генина рука, которой он всегда плавно отмерял ритм, когда читал стихи, — на продолжение сам автор не надеялся. Высказывание было самодостаточным и уже в силу этого абсолютно завершенным.
Женитьба на Инне Гулая и вскоре последовавшее рождение дочери Даши, переезд в новую квартиру «в квартале экспериментальном» в Черемушках привнесли в жизнь Шпаликова не только новые радости, но и новые заботы. Если и прежде он был озабочен тем, как и где добыть денег на жизнь, то теперь эта озабоченность лишь усугубилась. «Волка ноги кормят», — любил повторять Гена, мотаясь по студийным кабинетам и издательствам, выбивая очередной аванс. В долгах он был как в шелках. Причем не очень-то стремился из этих шелков выбираться. Предпочитая порой либо о них не вспоминать, либо, пользуясь своим обаянием и артистической способностью к внушению (вот кто не дождался бы от Станиславского знаменитого «Не верю!»), — годами водить за нос доверчивых кредиторов. Но обижаться на него было невозможно, как не обижаются в семье на любимое дитя…
Причиной такого отношения к деньгам и к долгам, я думаю, было Генино понимание временности наших материальных отношений: все мы должники, деньги — ничьи, чья-либо собственность на них — условность.
Маленькая Даша была чудо как хороша. Когда Гена с Инной уходили из дома, с Дашей оставалась Иннина бабушка. Не только Гена, но и все Генины друзья любили ее как родную. Но однажды, когда я был у Шпаликовых, бабушке сделалось плохо. Инна с Геной отправились сопровождать ее со скорой помощью в больницу, оставив меня караулить Дашу, уже уложенную в кровать. Дело было к ночи.
Друзья мои долго не возвращались, и я стал записывать свои небогатые мысли в виде послания к ним:
Не помню, что было дальше в этой записке, которую Гена впоследствии любил цитировать в разных компаниях. Помню только, что, когда я дошел до слов в начале последней строфы: