— Ладно, за встречу можно, — согласился отец. — Ну, как ты?
— Нормально. Всё, как у всех. Ничего хорошего.
— Ну, так не бывает, чтобы совсем ничего. Жить всегда можно. При любом раскладе.
— Не начинай! — перебил сын.
— А что плохого-то! — удивился отец. — Ты в Москве, квартира у тебя. Да, однокомнатная, зато своя.
— Всё равно не надо было дом в Константинове продавать. Сейчас бы приезжали туда на выходные.
— А на что бы мы с мамой тогда жильё тебе в столице приобрели. Всех наших сбережений на половину только хватало. Сто раз ведь об этом говорили. В Рязани мы бы и так купили. Но ты же наотрез отказался оставаться здесь после института.
— Обошёлся бы как-нибудь без квартиры. Снимал бы.
— А кто бы платил за неё. Ты ведь нигде не работал. А сейчас работаешь, кстати?
— Уволился недавно.
— Опять! Неужели ничего достойного найти не можешь?
— Предлагают разное. Но ты же знаешь, что я за гроши на дядю работать не буду.
— Жалко. Сколько мы с мамой тянули тебя, учили, и всё зря. Ну, как же так, сынок! Тебе ведь уже давно за сорок, борода седая.
— Всё по блату, отец. Был бы ты у меня олигархом, а не учителем в школе.
— И что?
— А то. Умные люди в девяностые деньги делали, а ты стаж свой педагогический высиживал. Крутиться надо было.
— Я и крутился, как мог. Думаешь, легко было в советское время квартиру получить.
— Да какая это квартира, хрущёвка драная! — усмехнулся сын.
— Однако ты вырос в ней, — вздохнул отец. — Потом на дом с мамой копили. Как отпуск, так подрабатывали.
— Да он копейки тогда стоил!
— Да хоть сколько! Главное, что мы с мамой любили тебя. Ты дневник-то мой о себе читаешь иногда?
— Какой дневник?
— Который я тебе в восемнадцать лет передал. Я ведь его со дня твоего рождения вёл. Где он?
— Валяется где-то, — отмахнулся сын.
— Оградку бы покрасить, — помолчав немного, заметил отец. — А то мама переживает. Траву она ещё может повыдергать, а на другие дела у неё уже сил нет. А ты чего приехал-то? Десять лет не появлялся, и живой я не нужен был, а тут на тебе.
— Я к маме приезжал. Семьдесят лет всё-таки. Вот она и попросила проведать тебя перед отъездом.
— А, если бы я олигархом был, проведал бы без маминой подсказки?
— Да не обижайся ты, я же пошутил просто, — улыбнулся сын. — Пойду я, а то на электричку опоздаю.
Сказав это, он встал со скамейки, застегнул куртку, вышел за оградку и направился к центральной аллее.
— Береги себя, сынок! — услышал он вдогонку голос отца. Вороны не слышали, листья не слышали, а он услышал.
Недопитая бутылка водки досталась пожилому рабочему с тележкой, заваленной отслужившими своё венками и прочим кладбищенским мусором.
Ветер усилился, похолодало. Осень есть осень.
Почти все как-то вянут, кукожатся утром после честного и желанного свидания на одну ночь. Глаза виновато отводят, смотрят куда-то мимо, спешат поскорее исчезнуть, будто грех какой совершили. Спасибо друг другу не скажут, не спросят о самочувствии, кофе не попьют вместе. Не пожелают удачи и не намекнут даже на возможное продолжение знакомства. А у этих всё наоборот.
— Я провожу тебя до остановки, — сказал он.
— Хорошо, — согласилась она.
Вышли на Пролетарскую. Раннее воскресное утро. Тихо, безлюдно. Нормальные люди спят ещё. А ненормальные, типа вот этой маленькой сгорбленной старушки с двумя сумками, стоят и ждут первого трамвая. А сумки большие, туго забитые чем-то и не застёгнуты даже от избытка содержимого.
Зная, что предстоит скорое расставание и, не зная, что будет с ними дальше, он нежно поцеловал девушку в губы.
— Безобразие! — прервала сладостное мгновение старушка. — Ни стыда, ни совести! При всём честном народе! Ай-я-яй!
— А честной народ это вы? — поинтересовался парень у старушки. — Никого же нет.
— А я что, не человек, что ли!
— А не на барахолку ли намылился этот честной человек?
— А ты почём знаешь?
— А чего тут знать-то. Вон он утюг ржавый из сумки торчит. Ни стыда, ни совести!
— Сам ты ржавый! — отмахнулась старушка. — С такой пенсией и трусы рваные продавать понесёшь.
— Неужели купят?
— Купят, — заверила старушка. — Мигранты всё купят. Я вон сорок лет в школе учительницей отработала, а денег и мне ни на что не хватает. Соседи избавятся от чего-нибудь, я и везу на рынок. Всё лишняя копеечка.
— А самой вам сколько лет?
— Восемьдесят пять.
— Ого! — воскликнули в голос молодые люди. — Как же вы там одна, бабуля?
— Почему одна! — с достоинством возразила старушка. — У нас там коллектив.
— Коммунистического труда?
— Ну, посмейся, посмейся, коли шибко охота, — беззлобно заметила старушка. — Мы там праздники отмечаем, дни рождения. Зимой выпьем, бывает. Для сугреву, как говорится.
— Песни про Ленина поёте, наверно? — и парень запел, вытянув правую руку вперёд, как на памятниках вождю. — Ленин всегда живой. Ленин всегда с тобой. В горе, надежде и радости.
— Дурачок ты! — обозвала парня старушка и обратилась к его спутнице. — Как ты с ним живёшь только?
— Вот так и живу, — отшутилась девушка. — Люблю потому что.
В этот миг за дальним поворотом послышался стук трамвая, на рассвете далеко его слышно.