— Да мужик твой.
— Ой, извините, я про блин спрашиваю. Вот не знаю, как блины испечь. Он попросил.
— Я знаю. Сейчас подойду.
Через полчаса, когда расфуфыренная помощница допекала последний блин, то есть в самый неподходящий момент, как оказалось, и появился на пороге сыктывкарский гость с бутылкой коньяка и букетиком цветов. И сразу на кухню, в пучину обалдевающего блинного аромата. И как же только он ни хвалил вмиг сбросившую замызганный фартук Эльвиру Илларионовну, какие же только комплименты он ни высказывал в её адрес. А та хихикала, жеманилась, колыхалась и успела-таки шепнуть ему что-то завлекающее на ушко перед уходом. Ещё через полчаса и он исчез. Все блины под коньячок умял и исчез, будто и не было его вовсе.
А утром, они встретились на лестничной площадке. Любитель блинов как раз выходил из квартиры Эльвиры Илларионовны. От серьёзного вида его и следа не осталось. Скукожился как-то, буркнул чего-то и через ступеньку помчался вниз.
Урал. Екатеринбург. Мороз минус сорок. Я в командировке. Приехал из Москвы вчера вечером. Утром на оптико-механический завод. По наладке нового шлифовального оборудования. Город знаю. Выхожу из гостиницы и косяком через дворы многоэтажных домов к автобусной остановке на Восточной.
Прохожу мимо колодца теплотрассы. Густой пар из дырки между крышкой и чуть приподнятой возле неё бетонной плитой. Парит так сильно наверняка от протечек горячей воды в трубах. Вдруг из этой самой дырки высовывается чумазая и заросшая голова бомжа, даже примерный возраст которого определить невозможно.
— Эй, парень, — окликает меня голова сиплым голосом. — Сколько время?
— Без пятнадцать девять, — слегка притормаживая, сообщаю я.
— Утра или вечера? — неожиданно уточняет бомж.
— Утра, конечно, — отвечаю с удивлением.
В этот миг рядом с первой головой появляется вторая такая же и таким же голосом спрашивает у первой:
— Ну, сколько?
— Три четверти.
— Какие ещё три четверти?
— Потом расскажу, — и обе головы снова опускаются вниз, освобождая дырку для пара.
Так вот, думаю, кому у нас жить хорошо! Тут из кожи вон лезешь ради дополнительного заработка, по командировкам мотаешься, а они из тёплого колодца вылезать не хотят и времени суток не замечают.
Сидят в День России на лавочке во дворе два старика. А их, таких древних дедушек, и есть всего только двое на весь большой московский дом у метро "Таганская". Остальные — это бабушки и прочие обитатели. Один старик и предлагает другому:
— Чё сидим-то, Ефимыч, пойдём ко мне, выпьем по маленькой, праздник вроде?
Другой уговаривать себя не стал. И вот они уже на кухне. И вот они уже приняли, и не по маленькой, в охотку и без тоста.
— Подлец я, Ефимыч, ох, какой подлец! — вытирая костяшками пальцев влажные глаза, признался вдруг хозяин просторной квартиры с высокими потолками. — Не могу себе этого простить. И забыть не могу, совесть не позволяет. Столько лет мучаюсь, места себе не нахожу. И чем дальше, тем больнее. Спать ложусь, вспоминаю. Встаю, опять вспоминаю.
— Государство обманул, что ли? — перебил его Ефимыч. — Так ты его никогда не переобманешь.
— Да нет.
— Жену свою сильно обидел, что ли? — снова спросил Ефимыч. — Так её давно уж в живых нет.
— Да нет.
— Долг не вернул, что ли? — опять предположил Ефимыч. — Так забудь, пусть о нём кредитор помнит.
— Хуже, Ефимыч, намного хуже и страшнее.
— Ну, я не знаю, что ещё хуже и страшнее может быть, если ты так убиваешься.
— Не убиваюсь, а убил, возможно.
— Ого! Тогда колись, я не сексот, сообщать никуда не буду.
— Тогда наливай и слушай. Было это лет шестьдесят назад или больше.
— Ну, ты даёшь, опомнился! — воскликнул Ефимыч. — Может, ты ещё при царе Горохе кого укокошил?
— Чё ты ржёшь-то! — возмутился подлец. — Меня совесть заела, а он ржёт сидит, как ни в чём не бывало. Скачи в поле и ржи там. Хотя какой ты скакун. Ты так в лифт заползаешь, что тебе когда-нибудь точно одно место дверями прижмёт.
— А что мне рыдать, что ли! Его чего-то там заело на старости лет, а я слёзы лить должен. Расчёкался тут, москвич деланный. Ещё в министерстве работал. Никак от своего Урала избавиться не можешь.
— Так ты будешь слушать или нет, мерин плешивый?
— Давай начинай, молчу уже. Может, и в самом деле полегчает тебе, если расскажешь.