Настоящих фронтовиков, сражавшихся на передовой, дневавших и ночевавших в окопах, а не служивших глубоко в тылу писарями и хлеборезами, нельзя чем-либо напугать в этой жизни. Каждый из них повидал такое, чего невозможно даже представить. А уж грядущими неприятностями от милиции — тем более…
Щелкунов как бывший фронтовик легко расшифровал тон Ипатьева, поэтому не стал плести замысловатые кружева, ходить вокруг да около и без особых предисловий произнес:
— Владимир Иванович, вечером во время вашего прошлого дежурства кто-нибудь из медперсонала выходил из клиники?
— Нет. Точнее, не могу сказать, не видел, — промолвил пожилой санитар и внимательно посмотрел на майора своими понимающими и выразительными из-за стекол очков глазами.
— Может, врач какой выходил? Хирург… как его… — притворно задумался Виталий Викторович.
— Горюнов, имеете в виду? Степан Федорович? — подсказал Владимир Иванович.
— Точно! — почти натурально обрадовался подсказке Щелкунов. — Горюнов!
— Не могу ничего вам сказать по этому поводу, сам не видел, — прозвучал не очень-то устраивающий майора ответ. — У других поспрашивайте. Народу-то в больнице много, авось кто-то что-нибудь и видел…
— А кто мог видеть, по-вашему? — задал следующий вопрос Виталий Викторович, хотя ответ на него предположительно уже предугадывал: сейчас санитар скажет, что не знает, и спрашивать дальше еще что-либо будет совершенно бессмысленно.
Так оно и произошло.
— Не могу знать… как вас по званию-то? — снова внимательно посмотрел на Виталия Викторовича санитар. — Уж больно быстро вы свое удостоверение спрятали, даже с очками не успел прочитать.
— Майор, — серьезным тоном произнес Щелкунов.
— Не могу знать, товарищ майор, — по-военному ответил Владимир Иванович, и его глаза насмешливо сузились. — К Заре сходите, может, она что знает.
— Это что еще за заря?
— А Настя Лубянко, это ее так у нас в коллективе прозвали, — пояснил Владимир Иванович.
Больше Виталий Викторович вопросов санитару не задавал. Предупредив, что этот разговор должен остаться в тайне, он попрощался и вышел во двор.
На лавочке оставалась только морозоустойчивая старушка, самая старшая из них. Остальных, судя по всему, распугала надвигающаяся стужа. Попрощавшись с ней как со старой знакомой, майор вышел на улицу.
Виталий Викторович дошел до трамвайной остановки, на которой уже стояло несколько человек. Ждать трамвая пришлось недолго — дребезжащим сигналом вагоновожатая распугала пешеходов, беспечно перешагивающих через трамвайные пути, и остановила сцепленные два вагона ровно на остановке.
Щелкунов вошел во второй вагон, оказавшийся почти пустым, и поехал до Академической слободы. Благополучно проехав три остановки, он вышел, прошел скорым шагом два квартала и свернул на улицу Достоевского. Здесь, в старом двухэтажном деревянном доме с ушедшим под землю первым этажом, проживал с семьей молодой хирург Анатолий Васильевич Щербатов, внук профессора Духовной академии протоиерея Вячеслава Николаевича Щербатова, арестованного вместе с ректором академии и остальными преподавателями десять лет назад и сосланного на Соловки, где он безвестно и сгинул.
Поздоровавшись и представившись хозяину дома, майор задал ему те же самые вопросы, что до этого озвучил санитару клиники Ипатьеву и перевязочной сестре Игнатьевой. И получил те же самые ответы: никто во время дежурства помещение клинической больницы не покидал, в том числе и хирург Горюнов.
— А потом, ведь дежурные и не должны отлучаться, — с некоторым нравоучением произнес Щербатов. — Это будет даже не нарушение трудовой дисциплины, а профессиональное преступление! Им вверили здоровье и жизни людей, они за них отвечают. Помощь медперсонала может понадобиться в любую минуту. А где их тогда будут искать? Такой поступок будет расцениваться примерно так, как если бы караульный покинул свой пост.
Разговор с ассистентом Горюнова крепко разочаровал Виталия Викторовича. С полным неверием, что ему все же удастся добыть сведения, которые могли бы поколебать алиби Горюнова, он отправился на трамвае в Заречье — в ту часть города, что расположена за рекой Казанкой.
Медицинская сестра Анастасия Ивановна Лубянко, дежурившая в клинике в вечер убийства Константина Полякова, жила близ Алафузовского театра в Кировском районе. Это приметное здание появилось в Заречье в 1900 году, и своим внешним видом оно очень сильно напоминало петербургский Александринский театр. Помимо буфета, зала и помещений, относящихся к народному театру, в доме размещалось училище для рабочих, имелась довольно богатая библиотека, а также столовая и детский сад, куда в 1904 году была отдана родителями — оба они работали на Алафузовской льнопрядильной фабрике — их трехлетняя дочь Настя Лубянко.
А то, что коллеги называли ее Заря, на то имелись веские причины, не лишенные забавности…
