— Уж простите меня, безграмотную, — сказала как-то Марфа Ивановна в заключение подобного разговора, — а только какое б назначение вам от начальства ни вышло, а проситесь с заездкой к дяденьке. Я по себе сужу: что мне жизнь без Катеньки? Как уехала, и полгода нету, а я уж извелась вся. Спасибо вам — заняли, хозяйство, как на семью целую, и мальчики прибегают. Сашенька до чего весь в нее! Как с Полканом возится, даже слова те же придумывает, будто подслушал ее двадцать лет назад, как с Жучкой тогдашней… Вот и осмелюсь просить — навестите дяденьку… Сказывали, как они ради вашего сиротства службу почетную оставили, так можно ль вам их не потешить? Право слово, помри они, не дай бог, век будете себя попрекать, что не повидались…
Теперь кадеты проводили у бабушки все отпускное время. Младший первым делом наедался так, что сменял мундир на какую-то ватную кацавейку и в ней возился и бегал с Полканом, который, едва завидев его у калитки, начинал скакать на цепи и визжать от восторга. Еще играл с Федором в снежки, и Полкан носился около них. А потом Саша валился на бабушкину кровать и мигом засыпал.
Старший тоже ел за троих, но затем подсаживался к Непейцыну с вопросами о войне и судьбе товарищей по корпусу.
— Вас прямо на войну выпустили, но курс полный вы прошли. А у нас прошлую осень сряду два класса в прапорщики: и тех, что по всей форме обучили, и которым еще бы год кадетами полагалось. Если война продлится, то, может, в нонешнюю осень опять выпустят тех, что меня на класс старше. Вот счастливые, верно?
— Так не любишь корпус?
— Чего же в нем любить? В первой роте хоть командир справедливый, капитан Епифанов. Не знаете? Такой мордастый, красный. Понятно: в строю сплоховал — получи свое, урока не выучил — тоже. Но чтоб здорово живешь, оттого, что у самого брюхо пучит, — такого никогда. Не то что у нашего Фрица — тухлой кашицы.
— Своего ротного так зовете?
— Ну да. А еще:
— А тебе часто попадает?
— Теперь что! Не жизнь — масленица пошла. Фриц, как вас в канцелярии встретил да где-то пронюхал, что графу Аракчееву знакомы, разом слаще меду стал, будто не от него я натерпелся. Прошлой осенью Дроздовский, наш кадет, принес в корпус, что дед писарем, по-ихнему «ярыжкой», был, а потом еще кто-то дознался, что второй дедка из причетников. Тут и пошла издевка, прозвища разные. Я, понятно, чуть что — обидчикам в морду, те меня втрое, вдесятеро. А Фриц свое знай: кто первый ударил? Тумановский? Мне и порка. А того, тля гнилая, не спросит, за что ударил… Кабы не матушка, то есть что ей горе, так, честное слово, тогда убежал бы либо повесился. У нас в тот год кадет повесился, другой утопился…
— Но раз стало полегче, — сказал Сергей Васильевич, — то уж наберись терпения, учись и не желай досрочного производства. В полках тоже не мед. И там какой начальник попадется. Не зря поэт писал:
— Так для службы в строю я все и сейчас отлично знаю, — не унимался Яша — Много ль вам дядя, артиллерия да фортификация понадобились… Рассказывали же сами про Дорохова…
Непейцын жил в маленькой, оклеенной выцветшими розовыми обоями девической комнатке Екатерины Ивановны, в которой стояли только два стула, столик и узенькая кроватка.
— Был еще комодик с зеркальцем, вот тут, — указала однажды Марфа Ивановна, зашедшая подмести крашеный пол, — так в приданое отдали да зря в Сестрорецк свезли. Ему, вишь, не по вкусу пришелся — прост, сказал, больно. Велел в сарай снесть… Ох, батюшка, как мы бога молили, чтоб за здешнего кого вышла, в дом его принять! Сами бы в заднюю комнатку перебрались. И уж надеяться стали, что за Ермолая Саввича пойдет. Он тогда совсем иной был, — понизила вдова голос, хотя предмет ее рассказа пребывал на службе.
— Веселый? Разговорчивый?
— Нет, разговору особенного никогда не слыхали, а веселость была, улыбался все, на нее глядючи, на гитаре бойко поигрывал. Я думаю, потом бы и заговорил, как сама ободрила. Приданое ведь шили уж. А тут он и покажись Кате. К сродственнику, вишь, к дьякону приходскому, из Казани принесло. А нас на именины туда звали. К ней подвернись и давай красоваться. Сбил девушку в один вечер. Пришла домой другая. «За него хочу!» — и все тут.
— А Ермолай Саввич что ж?
— Обгорел будто, так Иван Назарыч говорил, в должности его видав. Высох, почернел. Пол, а то четверть человека осталось. Сюда года три ни ногой. На Ивана Назаровича обижался — зачем за того хлопотал.
— Чтоб из Казани перевели?