Воротясь домой, приказал Федору начинать укладываться, а завтра сходить на почтамт прописать подорожную, заплатить поверстные деньги и заказать лошадей. После обеда ушел в Катенькину комнату и сел за письма. Филе и Нениле советовал очень подумать, ехать ли в захолустные Луки. Там заказов на хорошую мебель не дождешься. А дяденьке написал, что надеется на его наставления и чтоб выслал лошадей во Псков, где, верно, задержится дня на два.
Вот и все на сегодня. А завтра к мальчикам, проститься с Громеницким, потом с Ивановыми. А к Лужкову? Нет, не так живет человек, чтобы ездить с учтивостями. Вот и конец двухмесячной жизни в Петербурге. Когда же снова сюда? Может, никогда Весьма вероятно умереть великолуцким городничим, как Догадчиков.
В дверь постучали, Сергей Васильевич откликнулся. Вошел Петя.
— Чего тебе? Говори, я без дела сижу.
— Федор сказал, что вы назначение городничим получили. Так хочу просить, чтобы меня здесь на хлебах оставили. Марфа Ивановна согласны, а мне тут уж так хорошо-с…
— А что, в Академию бегать далече? Сейчас ничего, а весной или осенью, когда по неделям льет?..
— Зато в доме здесь тепло да сухо, — возразил Доброхотов. — Не то, как другие ученики живут у чужих людей. Всего наслушаются, натерпятся. Я многих расспросил…
— Что ж, тебе видней. Тогда и кормовые твои Марфе Ивановне передам. Но к профессору чуть что — обращайся. У нас условлено.
— Спасибо, Сергей Васильевич! Как выучусь, так за всё…
— Полно! — Непейцын подтолкнул Петю к двери. — Иди, иди-ка!
— Да нет, я еще хотел… — Гравер продолжал стоять на прежнем месте. — Простите, что про такое решаюсь, но, статься может, долго не увидимся, а в письмо не все написать…
— Говори, что ж такое?
— Вы не тужите, что из Тулы уехали…
— Про что ты? — изумился Непейцын.
— Про то, что генеральша Куломзина нехорошая дама, — выпалил Петя. — Ихние люди тетке моей, что рядом живет, сказывали, как в Петербурге через метреску графскую, какого-то секретаря женку, с ним не раз видалась, отчего ей и пенсия полная вышла…
— Вот что! — сказал Сергей Васильевич.
— И в Тулу ужасть как торопилась, чтоб там с графом съехаться, да в Москве, по лавкам бегавши, горлом простыла и со злости всех людей переколотила. Видно, от графа еще выгоду надеялась урвать… Едва оправилась, то сряду поскакала, да малость опозднилась. — рассказывал Петя. — Плохие они очень, хоть и красивые. До денег жадные. Что генерал, сказывают, в шкатулке железной, нашим Смурковым деланной, оставил, те все деньги она прибрала и от сынов его скрыла, не поделилась нисколько…
— Знаю, все знаю — прервал его Непейцын и еще более решительно выпроводил из комнаты.
«Утешить, видно, меня хотел, глупый, — думал он, снова оставшись один в погружавшейся в сумерки комнате. Представил, будто до сих пор по Авроре чахну. А мне вот совсем все равно, что у ней с Аркащеем делалось. Ну их обоих! Авось не увижу больше генеральшу Куломзину, как и графа сего. Теперь вперед, а не назад смотреть… Хотя из этого дома, честное слово, уезжать жалко. Чудно! Строил один взяточник, жил другой, а дом приветный оказался. То, видно, от доброй, заботливой хозяйки, от чистой души Катеньки, что здесь до сих пор как-то живет…»
В последний вечер засиделись с Марфой Ивановной за самоваром.
— Попеняла бы вам, что мало пожили, — вздохнула вдова, — да и на том спасибо великое. За внуков и за Петю тоже — все нам с Ермолаем не так одиноко вечера коротать… Еще уж скажу напоследок, мысль какая однажды пришла, как вы с Сашенькой разговаривали и он к вам, как теленок, ластился… Не рассердитесь, что, глупая, подумала: «Вот бы Сергею Васильевичу к нам шестнадцать годов назад по делу своему хоть разок пожаловать, пока Катенька девушкой тут жила». Ведь на нее многие господа заглядывались. Ничего, что писарская дочка, а капитан флотский и поручик гренадерский из столбовых дворян свах засылали. Так не пошла, его дождалась… А к вам-то, знаю, у ней сердце легло бы. Да не судил господь…
— Ну, полно, Марфа Ивановна, раз того не случилось… — сказал Непейцын.
А у самого вдруг словно засосало под ложечкой: «Да, чего я тогда на полгода раньше к Назарычу не заехал?»
И на этом тракте подорожная, выданная петербургским генерал-губернатором, вместе с расторопностью Феди доставляла лошадей без задержек, так что каждый день проезжали по две-три станции. Но очень плохи были ночевки в станционных домах — клопы и тараканы, храп и сонное бормотание не давали толком уснуть. Да к тому же шла масленая неделя, проезжие требовали у смотрительш блинов, и от кухонного чада у Непейцына так разбаливалась голова, что две ночи провел в своей кибитке, кое-как залатанной Федором.