И вот он едет уже на своих, в дяденькиных широких санях с мягкой спинкой и толстой медвежьей полостью. Стелются окрест снежные поля, свищет, гуляет ветер, чернеет за полями лес, бодро пофыркивая, бегут лошади, и видно, как около их ноздрей будто вспыхивают крутые клубки пара. Звенит колокольчик — дяденька не забыл приказать, чтоб Кузьма взял его любимый, низкого, густого голоса. Все кажется хорошо — сидеть покойно и едет он домой, — а мысли бегут невеселые. Пришло время подвести окончательный итог тульских лет и попытаться прозреть, что сулит новая служба. Итак, выходит, что все тамошнее было не больше как привычное, что с ротой и с знакомыми расстался без особой горести. Важнее всего, пожалуй, что совесть чиста: казенной и солдатской копейки не присвоил, подначальных людей не тиранил. Но теперь на военной службе навечно поставлен крест. Да притом из самого сердца России, из заводской Тулы, угодил в такую глушь, куда и тракта настоящего почтового нету… Не весело и то признать, что прав, пожалуй, Аракчеев: какой офицер без ноги, хоть на кулибинской подпорке? Плох и для учений, и для боя. Надо было шестнадцать лет назад то понять, не упорствовать, а браться сразу за какое-то статское дело. Служат умные люди не в одних военных мундирах и не все же взяточники. В тридцать шесть лет предстоит теперь за законы садиться, вникать, чем будешь заниматься до самой смерти… И по другим статьям нечем похвастаться. Семьи не сумел завести, хотя, оказывается, детей-то любит… Что за нелепые мысли о чужой жене, почти незнакомой Екатерине Ивановне? Что за сердце вроде капустного кочна со множеством листьев один под другим — то Соня, то Леночка, то Маша, то Аврора, а теперь от Катеньки, да притом такой, какою была шестнадцать лет назад, несколько дней мысли не оторвать. Или все оттого, что ищешь, к кому привязаться?.. И еще в одном пункте важном не сдвинулся ни на шаг. Спорил когда-то с дяденькой, что следует всех крепостных освобождать, а на поверку Фому, близкого человека, проморгал. Ох, Фома, Фома! Как Федор созреет, определится, надо его обязательно отпустить…
Не связанные с почтовыми лошадьми, теперь ночевали в деревнях, в курных, сильно пахнущих дымом, но зато свободных от кусачей нечисти избах. Дорога еще держалась, хотя днем пригревало и на застрехах сверкала бахрома сосулек. Снявшись затемно с последнего ночлега, через Луки проехали на рассвете, подвязав колокольчик, так что никто не видел нового городничего. До Ступина осталось двадцать пять верст.
В Купуе, где могилы дедов, отца, матушки, истово, великопостно звонили к заутрене, Кузьма было обернулся, но Непейцын не велел останавливаться. Нечего лицемерить! Родней у него на всем свете один дяденька. К нему и надо спешить.
Наконец-то мелькнула матушкина усадьба Из труб курился дымок, у Моргуна и в людской топят печи. А у дяденьки — он сказывал, в последний раз бывши в Туле, — на усадьбе только дворник да ключница-стряпуха. По-прежнему не любит многолюдства… После Лук Сергей Васильевич не велел отвязывать колокольца, приедут нежданно. Миновали избы, выросший березняк, а за ним показалась высокая кровля дома. Сейчас, увидев их из окошка, дяденька выйдет на крыльцо. Но никто не показывается, хотя уже встали у ворот и Федор выскочил их отворять. Как всегда в дороге, ежели надо сразу ходить, пристегнув деревяшку с ночлега, встревоженный Сергей Васильевич стал вылезать из саней. Наконец-то на крыльцо выбежала толстая Аксинья, припала к плечу, метнулась куда-то вдоль дома по тропке.
— Стой! Куда? Здоров ли дяденька?
— Так они ж не отседа вас ждут. Давно на лавочке сидят, за Ловать смотрят… Сейчас вскричу им…
— Не надо, сам пойду…
— И то, батюшка. Только на сё ушко туги стали. Ты в другое, да погромче. И сгорбатились с лета. Да им не скажи, серчают…
По прокопанной в глубоком снегу дорожке Сергей Васильевич, обогнув дом, двинулся к месту своего детского манежа. Там и увидел дяденьку, на скамейке, спиной к нему, в полушубке, крытом синей китайкой, в войлочном колпаке, по-стариковски «сгорбатив» спину и опершись обеими рукавицами о лавку по сторонам тела. Смотрит за реку на большак, ждет… Но вот услышал шаги, повернулся, встал, удивленно ударил руками по бедрам, хотел обойти скамейку, да уж некогда, и через нее обнялись, поцеловались.
— Ну, как доехал? Отчего не с Невеля?..