— «Буду, говорит, стрелять медвежьими пулями в каждого, кто за ворота сунется, и троих мужиков-охотников к окнам поставлю». А потом на вас надеется. «Не таков, сказали, Сергей Васильевич, чтоб разбойников через город пропущать».
— Тут, пожалуй, она права, — опять подал голос дяденька. — А сколько у вас народу? Говорят, до ста человек?
— Ну, откуда же? Дай бог, чтобы пятьдесят снарядилось.
— Говорят, и пушки есть?
— Есть, да похода не выдержат: лафеты и упряжки неисправны.
— А чем люди вооружены?
— У десятка, что егерями зовутся и на подводе поедут, штуцера военные. Псовым охотникам пистолеты розданы, только стрелять не учены. Понятно, у всех кинжалы. Пики еще для страху обывательского у конных, но опять некому учить ими управляться.
— А народ каков? Отчаянные?
— Десяток головорезов собран со всей вотчины, а остальные обыкновенные, подневольные рабы… Дозвольте ехать, Сергей Васильевич?
— Поезжай, Гриша. Но скажи, когда все-таки ждать гостей?
— По ответу, что барину везу, верно, не замешкаемся. Но, по нашему обычаю, если двинемся, то одним переходом шестьдесят верст не одолеть, привал сделаем. А коли привал, то, значит, и пьянство, и ночлег. Ну, а с ночлега я, может, как выдерусь вас упредить.
— Сам-то не пьешь, что ли?
— Пью-с, да пьян еще отродясь не бывал… А куда окошки спальной вашей глядят?.. Ну, прощенья просим.
— А умен твой Григорий! — сказал дяденька, когда затих топот коня. — Умен и княжне предан… Ну, против пьяных да необученных оборониться, пожалуй, можно, — продолжал он. — Первое — надобно шлагбаум укрепить, чтоб настоящее препятствие представлял.
— Может, бочки смоляные поблизи поставить и, как покажутся, за шлагбаум выкатить и зажечь? — предложил Сергей Васильевич. — На них коней не заставишь идти.
— Как бы дома ближние не зажечь, — заметил Семен Степанович.
— Завтра же надо шлагбаум проверить, чтобы опустить разом, а по сторонам канавы углубить, — думал вслух Сергей Васильевич.
— Негоже большие приготовления затевать, — возразил дяденька. — У Квасова здесь приятелей полно, которые обо всем отпишут, а он Михельсона упредит.
Военный совет продолжался, когда оба уже лежали в постелях.
— Там, около самой заставы, кузница стоит того, чернобородого, кулачного старосты, — вспомнил городничий.
— Хрипунова Евсея, — подсказал Семен Степанович. — И сарай кирпичный около, где бочки спрятать. А сам он мужик верный.
— На колокольне соборной с завтрашнего утра сторожевого хорошо бы поставить, чтоб за дорогой наблюдал да в набат… — предложил Сергей Васильевич.
— Наблюдать надо, а в набат незачем. Тем разбойников упредишь, что их ждут, — отвечал дяденька.
— А может, подумают, что обыватели на пожаре заняты и суматоха им на руку, — возразил племянник.
— Слушай, ведь в канцелярии за шкафом три ружья пехотных стоят, — вспомнил Семен Степанович. — Они в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, когда государыня проезжала, для караула присланы. Ржавые, а все пострашней алебардов, которые как у валетов на картах…
Так рождался план обороны Великих Лук от набега Михельсона.
Утром городничий вызвал к себе квартального Пухова и спросил:
— Хочешь ли, Николай Петрович, в частные пристава выйти?
— Как не хотеть, ваше высокоблагородие? У меня сынов трое, им, как чиновничьим детям, дорога вовсе другая…
— Ну, так слушай меня внимательно…
Вскоре Пухов зашагал к берегу Ловати, где в смоляном амбаре купца Баженова хозяйничал приказчик, доводившийся квартальному свояком. А вскоре и дядя с племянником направились в городническое правление, где за шкафом со старыми делами действительно обнаружили ружья. Когда-то Семен Степанович приказал их крепко смазать. Теперь требовалось только стереть сало с многолетней грязью. Потом, отложив на завтра текущие дела, прогулялись до витебской заставы. Ничего — караульня и шлагбаум при ней хоть с облезлой краской, но стояли крепко. После обеда городничий обошел пятерых мещан — ружейных охотников — и поговорил с каждым наедине, а под вечер кузнец Хрипунов принял с подводы три бочки смолы и несколько тюков пакли, которые отнес в свой сарай. Когда подводчик уехал, он прикрыл двери и с час растрепывал паклю на большие рыхлые клоки, после чего отправился спать.
Среди ночи городничего разбудил осторожный стук в окошко. Невысокая тень зашептала, когда поднял раму:
— От Григория Матвеича, от стремянного… Мы около Купуя заночевали…
— Сколько вас народу-то?
— Пятьдесят пять аль пятьдесят шесть человек.
— Трезвые? — спросил Непейцын.
— Где у нас, барин, трезвым быть?