— Ни одного-с. Сам опрашивал обывателей и молодцов посылал, — врал Квасов. — Еще, знать изволите, насупротив церквей и наискось оных закон не велит питейное заведение ставить, а в Луках, куда ни глянь, везде храм. Я с полным уважением…
— Хорошо уважение! До поздней ночи крики да песни будут.
— Зачем же-с, у меня молодцы такие, что мигом любого буяна уймут, и в десять часов все на замке и собаки спущены…
— Вот-вот… И будет за полночь перекличка: пьяные, которых ваши молодцы выставили, и собаки на них лающие.
— Все случиться может, — уже откровенно ухмыльнулся Квасов. — Но по старому опыту дозвольте дать совет: будку полицейскую ближе подвинуть, чтоб крикунов будочники унимали.
Сергей Васильевич почувствовал, что закипает гневом, и поторопился отойти от греха.
Через неделю кабак открылся на новом месте, и голоса пьяниц стали аккомпанировать вечерним разговорам дяди с племянником. Это при двойных рамах, а что будет летом? Приказ будочникам унимать крикунов привел к тому, что оба служивых к ночи оказывались навеселе — их подпаивали в кабаке, куда ходили «погреться» и наблюсти порядок. Перевел на этот пост самых трезвых будочников, но они оказались и самыми робкими, совсем не высовывались из полосатого убежища, какой бы крик ни раздавался на улице.
Поменяли местами гостиную, в которой проводили вечера, с общей спальней, выходившей во двор, и городничего теперь часто будили голоса ночных гуляк, раздававшиеся под окнами и на крыльце их дома. Дяденька стал туговат на ухо и этого не слышал.
Месть Квасова оказалась весьма ощутимой. Ее видели обыватели и по-разному выражали Сергею Васильевичу сочувствие. Купец Овчинников предложил недорого сдать дом на Соломенской улице, доставшийся ему после бездетного брата. Предводитель просил занять флигель на своем владении за ничтожную плату. Но у него подрастали дочки-невесты, а городничий являлся отменным женихом. От обоих предложений Непейцын отказался: оставить казенную квартиру — значило бежать от противника. Многие мастеровые выказывали желание услужить, но особенно тронул его кузнец Хрипунов.
— Вот змея! Устроил твоей милости таково беспокойство! — басил он, подойдя к городничему, когда проезжал верхом мимо кузницы. — Жалко, на реке не бьется, я б ему засветил… Да ужо молодцам его шеи намну, торговать некому по кабакам станет.
— И трогать не моги, не их выдумка, — сказал Непейцын.
— А пущай повертится — таких сыщет, чтоб меня не боялись…
Городничий написал во Псков новому губернатору, прося воздействовать на откупщика, чтобы убрал кабак от городнической квартиры. Написал и Чернобурову, хотя не надеялся на успех.
Соседство кабака так портило настроение, что когда Кузьма привез из Петербурга две рогатые машины, увязанные тряпками, сквозь которые проглядывало крашеное железо, то Сергей Васильевич приказал поставить их в сарай. Не до них сейчас.
Перед масленой возвратился Григорий. К Непейцыным он приехал в канун праздников звать на прощальный обед к княжне. Городничего не случилось дома, говорил с дяденькой.
— Собой молодец и с головой, — оценил Семен Степанович. — Ноне в Ступино пошлю за его старухой… Вот и поедем, Сережа, завтра в последний раз в давидовское гнездо. Старик разбойник был, а девушки хорошие уродились, в мать, что ли… Жалко, что такая дрянь, как Квасов, там поселится. Кичиться поди, станет, что в княжеском дому живет…
На дворе, через который проходили, стояли под рогожами готовые в путь двое дровней. Третьи, упершись сапогом в кладь, кончал увязывать Григорий. Чуть смущенно поклонился Непейцыным и, прежде чем накрыться шапкой, обтер ладонью потный лоб.
— Хозяин! — сказал дяденька одобрительно.
В комнатах мебель была сдвинута, занавески с окон сняты, около стен громоздились тюки. Дяденька грустно осматривался, должно быть вспомнил свою Анну Федоровну. За стол сели втроем.
— А где же Григорий? — спросил Семен Степанович. — Мы в Ступине с крепостными искони за стол садились, а он человек свободный, да еще твой суженый. Тут его место, вели прибор ставить.
— Спасибо, — покраснев, сказала Варвара Федоровна и кликнула в соседнюю комнату: — Гриша, иди сюда, гости наши того хотят!
— Слушаюсь. Только руки отмою, — донеслось оттуда.
Григорий вошел в чистой рубахе, с расчесанными волосами, широкий, крепкий. Тут Сергей Васильевич его как следует рассмотрел. Раньше все либо в полутьме, либо под снегом, как первый раз на дороге. Правда, молодец. Особенно глаза карие хороши. Бороду бреет, в ухе золотая серьга. Ну, захочет Варя, так и это изменится.
На вопросы дяденьки Григорий отвечал обстоятельно, рассказывал про Одессу, где прожил два месяца, — портовый город на тёплом море, в который весь год приходят иноземные корабли. Управляет там знатный француз, называют его вашей светлостью; ходит по городу просто, один, с маленькой собачкой, всем на поклоны отвечает. Торгуют больше зерном и скотом. Ныне особый спрос на пшеницу, как в Греции и еще где-то неурожай. Места в городе пока недорогие. Пыль большая на улицах, но сейчас мостят итальянцы каменщики, очень искусные. Сады начиняют сажать…