Все было сделано по совету дяденьки, и действительно, протрезвевший и промерзший Матвеев без слова подписал протокол, после чего проследовал к заставе, где, как рассказывал сопровождавший его квартальный, крикнул кучеру:
— Пошел во всю мочь!
Поздним вечером к Непейцыну пришел лекарь с рассказом о здоровье Квасова.
— Рука переломлена выше локтя и бок ушиблен до кровоподтека, не считая многих ссадин на лице и руках. Он у меня справку требует, хочет на вас в суд подавать.
— Пусть-ка почитает сначала, что приятель его об ихнем поведении засвидетельствовал, — отвечал Сергей Васильевич. И затем спросил: — А у Антоновой вы нынче были? Как она?
— Ну, зачем же? Вчера все сделал надобное, — заюлил Ремер.
— Так попрошу завтра с утра у ней побывать и после ко мне в правление пожаловать, — строго сказал городничий.
Когда дядя и племянник легли наконец по постелям и Федор, помогавший им раздеваться, вышел, прошедший день представился Сергею Васильевичу в ином свете.
«Ну, а если бы преследуемые мною сани Матвеева задавили еще кого, кто был бы виноват?.. Конечно, оба вполне заслужили порку, по дяденька прав: ежели откупщик за них вступится, то может завариться прегадкая каша. Допустим, со мной ничего сделать не смогут, раз у меня протокол, который доказывает, как законы нарушили, но начнется переписка, запросы, даже следствие. Все ж таки Квасову нанесены телесные повреждения…»
Семен Степанович заворочался в темноте:
— Надобно прежде отправки губернатору с бумаг копии снять и в суде заверить, — сказал он. — Кто знает, нового-то. Лабу сего? А уж что Чернобуров может в руку откупщику сыграть, то бессомненно.
Несмотря на болезненное состояние, а вернее, именно чтобы показаться в нем откупщику, Квасов через два дня выехал во Псков. Правда, все пошло не так, как ему хотелось. Откупщика во Пскове не оказалось — отправился в Петербург, а его главный приказчик сказал Квасову, что их патрону вряд ли понравится, что, не успев водвориться в Луках, уже поссорился с городничим и даже покинул место служения, а потому советует ему тотчас ехать обратно и заняться делом. Не застал Квасов на месте и Чернобурова, «поправлявшегося» после масленой, но чиновник, его заменявший, пожалел страдальца с лубком на руке и подбитым глазом и принял от него жалобу.
В ней сообщалось, что городничий верхом со своим конным же слугой напал на откупщиковых приказчиков, избил, изувечил и тем, помимо общего беззакония, нанес винному откупу большой ущерб, лишив разом два уезда присмотра за продажей питий, так как и Матвеев, простудясь в холодной, куда вверг его городничий, до сего дня пребывает тяжелобольным.
Эту жалобу Сергей Васильевич прочел в копии, привезенной в Луки щеголеватым чиновником особых поручений при губернаторе Павлом Павловичем Холмовым, который прискакал на курьерской тройке и, задержавшись ненадолго у почтмейстера, чтоб позавтракать и кой-что расспросить, явился в городническое правление. К Непейцыну Павел Павлович обратился с приятной, хоть и несколько заученной улыбкой, сказавши, что его превосходительство Николай Осипович Лаба де Виванс — вот тебе и украинец! — принужден дать прошению Квасова законный ход, но желает знать подробности происшедшего для объяснения с откупщиком. Прочитав копию уже отправленного донесения и подлинный протокол о грехах Матвеева и Квасова — из осторожности Непейцын отослал во Псков заверенную судом копию, — господин Холмов пообедал у Сергея Васильевича, просидел ночь за картами у предводителя и отбыл обратно, заверив на прощание городничего, что дело будет прекращено.
Однако вскоре пришел запрос за подписью Чернобурова, гласивший, что господин губернатор, не удовлетворившись донесением великолуцкого городничего, предлагает ему в особенности точно ответить, бил ли плетью приказчиков откупщика, и представить протокол противозаконных их действий в подлиннике, а не в копии, каковая при сем возвращается для хранения в деле городничества.
Проклиная горячность, втянувшую его в такую канитель, Непейцын решил покончить с делом личным объяснением и поехал во Псков.
Хотя шла четвертая неделя великого поста, но Чернобуров снова «болел», и повидаться с ним оказалось невозможно. Зато привычно улыбающийся Холмов мигом устроил городничему прием у губернатора. Вот уж кто ничем не напоминал своего предшественника! Облеченный с утра в вицмундирный фрак, в белоснежном белье, с Владимирским крестом на шее, свежий, моложавый, по-французски поджарый Лаба де Виванс вышел в приемную быстрым, скользящим шагом. Но и на него ордена Непейцына произвели впечатление — городничий был введен в кабинет и усажен. Сам господин Лаба присел напротив, под портретом императора Александра, занявшим место героического изображения бригадира Ламсдорфа.
— Объяснитесь, — приказал губернатор и повернулся к Непейцыну почти в профиль, очень похожий скошенным на собеседника глазом и большим острым носом на внимательного ворона.