Протянутые ему навстречу руки, смутно блестящие в потёмках зубы, белки глаз, тёплые волосы, губы, плечи… Как он целовал их, как сходил с ума от запаха степной полыни, как раз за разом прятал лицо между грудей Насти, умирая от нежности, как шептал, теряя голову:
– Моя Настька… моя… моя…
Она беззвучно смеялась, обнимая его:
– Твоя,
– Пусть попробуют! Убью! Всех убью! Скажи, любишь меня? Любишь?
– Люблю, люблю…
– Не врёшь?
– Глупый ты какой, господи…
Семнадцать лет прошло с тех пор, утекло, как талая вода, а Илья до сих пор не знал - правду ли она тогда говорила. Но, правду или нет, - а все эти годы Настька прожила с ним в таборе, не жалуясь ни на что. Уже на второй год бродячей жизни она гадала по деревням так же лихо, как таборные, - а Варька уверяла Илью, что и лучше. Насте не требовалось привлекать к себе внимание громким криком под окнами и хватанием баб за рукава: деревенские шли к ней сами, умоляя: "Да ты постой, цыганочка, мы хоть посмотрим на тебя!
Сроду такой-то красы не видывали!" И, ахая, отшатывались, когда Настя приближалась и становились отчётливо видны так и не зажившие до конца шрамы на левой щеке.
"Охти, мать-заступница, да кто ж тебя так?!. У кого же рука на этакую-то богородицу поднялась?.." "А у мужа, у мужа поднялась, драгоценные!" - немедленно встревала Варька, старательно не замечая Настиного укоряющего взгляда. - "Уж такая сатана, уж такой чёрт злющий, что прямо беда! Бьёт её, несчастную, смертным боем, когда она ему не добудет, прямо всем табором отбирать приходится, чтоб насмерть не порешил!"
"Ох, батюшки… Ох, бедная, горе-то какое, вот судьба-то…" - сокрушались крестьянки. - "Угораздило же за злыдня попасть…"
"Варька,
"
А как Настя умела утешать молодых вдов, матерей, потерявших детей, молодух, мучающихся с непутёвыми мужьями!.. Илья хорошо помнил один из июльских вечеров, когда среди вернувшихся из деревни цыганок он не увидел своей Насти. Варька в ответ на встревоженный вопрос брата со смехом сказала:
"Цела твоя Настька, не бойся, не украли. С самого утра у одной
"И Настька пила?!. Да рехнулась ты, что ли?!" "Не перебивай! Ну, не пила, так притворялась для ради компании… Потом Настька ей "Лучинушку" запела, потом со всей улицы…" Дальше Илья слушать не стал, и так отлично зная, что, стоит жене запеть, как тут же сбегается вся деревня. Выругался и пошёл запалять костёр.
Настя вернулась уже после заката, зарёванная, сердитая и - с пустой торбой. Посмотрев на Илью, устало сказала:
"Ну, что я с неё возьму? В доме - дети да тараканы, и все голодные…" "Что ж ты на неё весь день убила, дура?.." "Жалко…" Илья только рукой махнул. В тот вечер ужинали добытой Варькой картошкой и салом, - а утром Илью разбудил басистый женский крик:
"Эй, цыгане! Цыгане-е-е! Которая здесь у вас самая раскрасавка? А, вот она ты! Во! Глянь! А то сбежала вечор как от холеры, даже морквы в огороде не надёргала!" Илья высунул голову из шатра и увидел молодую бабу с некрасивым худым лицом, на которую Настя испуганно махала руками:
"Да на что мне, глупая, твоё полотно?! Уноси обратно!" "А мне оно на что?" "Продашь! Детей накормишь! Богатая, что ли, сильно?" "Сама продай! И своих накорми! В городе вон продай да хлеба себе купи! Нешто так правильно, что ты на меня вечор столько сил-то положила? Да не бойся, мы-то с голоду не помрем, я к осени, как ты велела, к брату в город переберусь, не оставит небось, я у няго одна сестра…" - говоря, баба раскатывала прямо по росной траве рулон белёного плотного полотна.
Из соседних шатров уже повылезли цыгане, и растерянной Насте оставалось только принять подарок. Баба ушла в деревню размашистым мужским шагом, бодро и фальшиво напевая "Вы не вейте, ветры буйные".
Настя озадаченно мяла в руках полотно. Варька, спрятав лицо в ладони, хихикала. Цыганки переглядывались, не зная, то ли посмеяться над Настей, то ли похвалить её. А старая Стеха одобрительно крякнула:
