Мне и тем, кто оказался в тот миг рядом, достались трое с молотами. Двое молодых и один уже
в годах. Кузнец с сыновьями, наверно. Пока мы брали их на копья, они убили одиннадцать моих людей! Молодых хорошо взяли каждого на три копья. А вот отца пробило всего одно. Так он, умирая, сломал древко и, уже падая, разбил голову Киларису, моему десятнику.
Я многое видел. Я брал мятежный город Исм-Хин, и только священный огонь знает, сколько мы усмирили бунтов в кварталах нищих. Но чтобы обычные люди так бились, подобного я не видал никогда.
Их было шесть сотен. Нас чуть меньше тысячи, но когда все они полегли, нас осталось всего семь десятков.
Пока мы дрались, строй северян дошел до гвардейцев Бирке. Сила конницы в разгоне, сила конницы в скорости, а здесь их застали врасплох, не дав даже перестроиться и встретить врага лицом к лицу. Большинство было безжалостно вырезано, а те, кто сумел выскользнуть, удирали, нахлестывая лошадей, и в спину им летели арбалетные болты.
Я же хохотал. Ибо тысяча Али заняла холм, и даже эти ифриты не смогли бы вернуться назад, а на равнине наше войско сомнет их и не заметит. А еще фурия с кинжалами убила Сухорукого. Ей отрубили руку, сабля Махмуда вспорола ее живот. Но она все равно дошла и воткнула кинжал нашему тысячнику прямо в горло.
И, значит, теперь я стал главным! Смешно — "тысяча" из семи десятков. И хорошо — в бой уже не пошлют, слишком мало нас осталось.
Там у подножия Прыща Иблиса пал средний сын султана Неистовый Бирке, и это было только началом.
Северные дьяволы истребили гвардию второго наследника. Но они оставили холм и стали уязвимы. И на них пошла тяжелая пехота с реки Ефир. Но я и сейчас словно вижу, как под барабанную дробь сомкнулись ряды, и северяне двинулись вперед. Когда остались считанные шаги до столкновения, из их строя выскочили воины с огромными мечами. Они, словно камыш, срубили копья ефирцев, а затем вломились в их ряды, те же, что шли следом, добивали упавших. Никогда не думал, что увижу бегущую тяжелую пехоту…
Тогда Султан, дабы не длить бесполезное сражение, послал в бой свою гвардию.
Три тысячи тяжелой конницы, чей панцирь останавливает стрелу из лука, а удар копий осаживает даже олифанта. Вел их младший сын султана Миралибис Солнцеподобный. До того дня личная гвардия господина нашего султана не знала поражений. Но в этот раз, когда казалось, что вот сейчас будут стоптаны нечестивцы, на всем скаку подломились копыта передних коней. А барабан северян отстучал короткую дробь, и они с ревом бросились вперед. Куда быстрее, чем я рассказываю, эти демоны вырезали всех, кто был пред ними, не пощадив и Солнцеподобного Мирабилиса, хоть он и снял шлем, показывая, что сдается.
Так пал второй сын султана.
Сквозь ржание лошадей и крики о пощаде вновь коротко прозвучал барабан и снова сбился вражеский строй. Но теперь вся наша армия вышла, чтобы покарать убийц наследников. И не было у отряда, сражавшегося с самого утра, сил наступать. Но отбиваться они еще могли. Еще как, могли. Они отразили три натиска ополченцев, и десять тысяч дехкан, насильно взятых в войско, легли на землю пред ними, а пять тысяч были ранены и немногие дожили до утра. Когда же уже ни плети десятников, ни мечи сотников не могли заставить грязеедов идти, в бой вновь вышла пехота дельты Ефира и Парда. Но и они были отброшены.
Все это время барабанщик врага словно глумился. Есть великие музыканты, их музыка звучит, будто нежный голос возлюбленной, и кажется, еще чуть, и ты различишь слова любви. Так и он через свой барабан говорил с нами. Обзывал отродьями ишака и гиены. Говорил, что пока мы здесь подыхаем, наши жены сношаются с грязными псами, а дочери ублажают козлов и баранов. Многое говорил его барабан и не выдержал старший наследник Абдул Каменный. Медленно, словно уголь в кузнечном горне, разгорался его гнев, но и угасал только залитый кровью обидчика. Кони уже не могли пройти по телам, и потому его личный отряд его гвардейцы спешились и, сомкнув ряды, пошли в атаку.
Изломанны были уже щиты северян, переломаны их пики и всех хоть раз коснулось наша сталь. Но вновь раздалась короткая барабанная дробь, и в последний раз медленно и тяжко шагнул вперед их отряд. Страшен был тот последний бой, долго они держались, пока не сломалась стена щитов. Наше же войско заплатило за эту победу еще тысячей воинов и там погиб первый наследник.
После мы надолго задержались в долине. Надо было почтить огненным погребением сотни потомков славных родов и хотя бы просто оттащить подальше тела простых воинов. А я своими глазами видел, как личный врач султана, благословенный Мелик-эл-Лакун, вдруг упал на колени рядом с той фурией, что убила Сухорукого Махмуда.
И вопрошал он небеса, как же вышло, что врач, каких небо посылает раз в тысячу лет, умерла лютой смертью. И проклял он наш поход, и вел горькие речи, что не вернуться нам в родные степи и пустыни, ибо неугодны мы Священному Огню, ведь даже эта ангел врачевания подняла на нас оружие.
