Я медленно откинулся на спинку стула и прикусил губу. Я решил, что, может, мне и не стоило огорчаться из-за того, что астероид Дрезден на поверку оказался старым советским спутником. И еще я сделал зарубку на памяти: никогда не ссориться с Эбинизером.
Наутро я выследил Марконе. Это далось нелегко. Мне пришлось поторговаться кое с кем из потустороннего мира, чтобы получить ориентированное на него заклятие, и уж кто-кто, а он умел отрываться от хвоста. Я взял напрокат Майклов белый пикап, чтобы обращать на себя меньше внимания. Жучок не лишен обаяния, но по части скрытности не годится никуда.
Он дважды менял автомобили и каким-то образом задействовал магический аналог направленного электромагнитного импульса, оставивший от моего заклятия рожки да ножки. Только сообразительность и удачно проведенный тауматургический ритуал помогли мне удержаться у него на хвосте.
Ближе к вечеру его автомобиль остановился перед маленькой частной больницей в Висконсине. Он вышел из машины в непривычно затрапезной одежде, в бейсболке на голове — мне даже завидно стало, так легко он перевоплотился. Он достал из машины небольшой рюкзак и вошел в здание. Я выждал несколько минут и снова испробовал ориентированное заклятие. Он шел по коридору; я следовал параллельным курсом по улице, заглядывая в окна.
Марконе вошел в палату. Я наблюдал за ним с улицы. На бумажной табличке, висевшей на двери, виднелась сделанная черным маркером, выцветшая от времени надпись: ДЖЕЙН ДОУ. В палате стояла единственная кушетка, и на ней лежала девушка.
Она была совсем еще молода. Я бы дал ей лет восемнадцать-двадцать… впрочем, я моги ошибиться: слишком искажала ее черты ужасная худоба. Она лежала, не подключенная к какому-либо агрегату жизнеобеспечения, но на простыне не было видно ни морщинки. Я решил, что она в коме.
Марконе придвинул к изголовью ее кушетки стул. Потом достал из рюкзака плюшевого мишку и положил ей на сгиб локтя. Следом за мишкой он вынул какую-то книгу и начал читать ей вслух. Он читал ей не меньше часа, потом заложил страницу и убрал книгу обратно в рюкзак.
А потом он снова сунул руку в рюкзак и вытянул Плащаницу. Он аккуратно сдвинул одеяло к ногам девушки и осторожно накрыл ее Плащаницей, подобрав свисавшие углы, чтобы они не касались пола. Он накрыл ее одеялом поверх Плащаницы и сел на стул, низко опустив голову. Я плохо представлял себе Джона Марконе молящимся, однако губы его повторяли одно и то же слово: «Пожалуйста».
Так он прождал еще час. Потом встал и поцеловал девочку в лоб. Лицо его разом сделалось усталым. Он положил мишку обратно в рюкзак, закинул его на плечо и вышел из палаты.
Я вернулся к его машине, уселся на капот и принялся ждать.
Он вышел из дверей больницы и застыл как вкопанный, увидев меня. Я сидел молча. Он подошел к машине и остановился рядом со мной.
— Как вы меня нашли?
— Это было нелегко, — отозвался я.
— С вами кто-нибудь есть?
— Нет.
Я буквально видел, как вращаются в его голове колесики. Я увидел, как на мгновение его охватила паника. Я увидел, как он всерьез обдумывает, не убить ли меня. Я увидел, как он усилием воли заставляет себя успокоиться, а мозг, перебрав возможные варианты, принимает решение воздержаться от силовых действий. Он кивнул.
— Чего вам нужно?
— Плащаницу.
— Нет, — сказал он, и в голосе его прозвучала нотка досады. — Я только сейчас ее привез сюда.
— Я видел, — кивнул я. — Кто эта девушка?
Лицо его утратило всякое выражение, и он не ответил.
— О'кей, Марконе, — сказал я. — Вы можете вернуть мне Плащаницу, или вы можете объяснить все это полиции, когда они приедут сюда с обыском.
— Вы не можете, — ровным голосом возразил он. — Вы не можете делать это с ней. Это может ей угрожать.
Взгляд мой расширился.
— Так она ваша?
— Я убью вас, — произнес он все тем же ровным голосом. — Если вы хотя бы дышать будете в ее направлении, я вас убью, Дрезден. Своими руками.
Я ему поверил.
— Что с ней? — спросил я.
— Постоянное вегетативное состояние, — буркнул он. — Кома.
— Вы хотели вылечить ее, — тихо предположил я. — Поэтому и украли Плащаницу.
— Да.
— Я не уверен, что это действует именно так, — заметил я. — Это ведь не так просто, как, скажем, лампочку включить.
— Но может и сработать, — возразил он.
Я пожал плечами:
— Может и сработать.
— Я попробую, — сказал он. — Это все, что у меня есть.
Я оглянулся на окно и помолчал немного. Потом принял решение.
— Три дня, — сказал я.
Он нахмурился:
— Что?
— Три дня, — повторил я. — Это магическое число. И — предположительно — именно столько времени Христос лежал, завернутый в нее. Через три дня — точнее, три рассвета, — вы будете знать, поможет она или нет.
— А потом?
— А потом Плащаницу, обернутую в простую упаковочную бумагу, вернут отцу Фортхиллу в церковь Святой Марии Всех Ангелов, — сказал я. — Никаких записок. Ничего. Просто вернут, и все.
— А если нет, вы расскажете о ней.
Я покачал головой и встал.
— Нет. Этого я делать не буду. Придется довериться вам.
Он пристально посмотрел на меня, потом выражение его лица немного смягчилось.
— Хорошо.
Я оставил его там и уехал.