— Да, в Америку легче, — грустно соглашается Квартеро.
Звуки моря начинают доставать нас. Негромкий ласкающий шелест волн расслабляет. Хочется увлечься здесь и слушать, слушать, ни о чем не думая.
Закатав брюки, Виктор Матюнин входит в воду.
— Древнейшее Средиземное! — с театральным пафосом произносит Ковалевский, раскидывая руки.
— Все они древние, — поправляет Мирошниченко.
— Точно. Но про другие мы мало знаем. А это — сама история. Представить только: несколько тысяч лет назад сюда причаливали финикийцы, древние римляне. Карфаген посылал свои весельные суда… Отсюда уходили к берегам Америки многопарусные корабли Колумба, здесь, наверное, маячили на горизонте паруса корабля Магеллана, плывущего искать Индию…
— Представляете! — удивляется Мирошниченко. — Кто только тут не ходил.
— А представляешь… — поворачивается, стоя в воде, Матюнин, и интонация его голоса — вся наперекор мечтательному тону Николая. — А представляешь, что сейчас по этому морю ходят немецкие крейсеры?
— И республиканские ходят, — возражающе дополняет Хименес.
— Хорошо, что ходят, — Матюнин, захватив пригоршню воды, плеснул себе на грудь. — Но чего они дают ходить немцам?
— Южный фронт противника недооценивают, — вступает Галеро. — На море, правда, силы еще ничего. Но на земле трудно. Оружие республиканцам почти не поступает. Но главное даже не в этом. Части анархистов ненадежны. В штабах много скрытых сторонников Франко. Замыслы операций часто становятся известными врагу.
Галеро успел переговорить с теми несколькими испанцами, которые были на аэродроме, — это они ввели его в курс дела.
— Пять минут истекло, — объявляет Ковалевский, вскинув руку с часами. — Побывали на берегу Средиземного моря — и то ладно. А купаться и загорать будем в следующий раз…
Вскоре прибыла и остальная часть отряда, стали размещаться.
Ночевать летчикам определили в отеле. Едем на двух наших легковых машинах в город.
Машины огибают бухту, открывается порт.
— Смотрите, наш!
Наш! Родной, с красно-белой полоской на трубах, с серпом и молотом над ней.
Остановились, вышли. Долго стояли, вглядываясь в контуры корабля. Ведь это — кусочек Родины. Не хотелось уезжать отсюда.
Когда вновь садились по машинам, Ковалевский сказал, показывая глазами на испанца, встречавшего нас на аэродроме:
— Я попросил товарища Родригеса показать нам город.
Малага — похожа на Одессу. Дома в основном небольшие, за заборами садики. И всюду половодье роз. Они во дворах, вьются по заборам, тянутся вдоль улиц, сплошь устилают скверы, гнездятся в больших вазах с землей перед дворцами. Они вокруг руин древнеримского театра, на подступах к древнеарабской цитадели Алькасаба… В жизни я не видел столько роз.
Нет, не ошибся я, когда с высоты полета город показался мне раем среди ада. Вокруг Малаги затягивается петля, отдаленно громыхают выстрелы орудий. А здесь так не вяжется со всем происходящим сумасшедшее буйство цветов.
Но никто ведь не виноват, цветы не сажали специально к трудному часу Малаги. И все же в этом есть какая-то неуместность. Это как веселая музыка в доме, где горе…
Вечером в тишине недвижного воздуха громче слышно канонаду. Город словно вымер — ни огней, ни шума на улицах. В суровом молчании проходят группы военных. Одеты они по-разному, но на всех ремни с патронташами, в руках — оружие.
Лечь хотели пораньше. Но едва разошлись по комнатам, завыла в порту сирена.
Вбежал испанец.
— Камарадо, камарадо! Бункер! Машу рукой: обойдется.
— Но-но, камарадо!
— Не станем спорить, — предлагает Ковалевский. — Все-таки мы в гостях.
Вышли в коридор, и тут позади раздался страшный грохот. Только что притворенная мною дверь с треском летит в противоположную сторону. Заглядываю — стены в моем обиталище как не бывало.
Ковалевский сокрушенно качает головой:
— Комнату ему дали с прекрасным видом на море… Действительно, через огромную дыру в стене видна бухта.
— Немецкие корабли, — объясняет испанец. Его, оказывается, выделили для охраны советских летчиков, и он все время находится неподалеку. Бродят вдоль берегов, иногда обстреливают. Наверное, узнали о вашем прибытии.
— Как же смогли? — недоверчиво вскидывает голову Матюнин.
— Пятая колонна, — отвечает за испанца Мирошниченко.
— Да, пятая колонна, — вздыхает тот.
— Сволочи! — мрачнеет Квартеро. — На лицо посмотришь — все преданные…
Не впервые заявляет она о себе. Выражение в ходу. Мятежные генералы похвалились, что на Мадрид идет четыре их колонны, а пятая действует в самом городе. Скрытые враги стреляют из окон, забрасывают гранатами автомашины. А то вдруг дошли до нас и такие вести, что в каком-то посольстве скрывался большой отряд пятой колонны.
Однажды в сумерках на нашем аэродроме под Мадридом поднялся переполох, открылась стрельба.
— Альто! Альто!
Следом раздался нарастающий гул моторов. Навалились бомбардировщики, загрохотали взрывы бомб. Наши отогнали их. Бомбовозы ушли, а вокруг продолжалась стрельба.
— В чем дело? — спросил я часового-испанца.
— Бенгальщики. Сигналы подавали. Пятая колонна… Рано утром к нам в общежитие позвонили из контрразведки:
